Холли корчилась в судорогах, охваченная отчаянным желанием обвить его руками и ногами. Оглушенная обрушившимися на нее чувственными переживаниями, она вцепилась в бархатные ленты, свисающие со стоек кровати, пытаясь не утонуть в море восторга. Тогда он кончиком мизинца свободной руки нежно провел по укромной ложбинке между ее ягодицами.
Холли содрогнулась от этого откровенного призывного прикосновения и застонала.
Его голос, хриплый и в то же время ласковый, послышался в темноте.
— Вы и теперь откажете мне, миледи? Мне следует извиниться и уйти?
Он не дотрагивался до нее, но даже его дыхание жгло Холли кожу. Она чувствовала пламя, исходящее от его языка, сильных пальцев, ожидающих позволения прикоснуться, овладеть. Он выбрал себе оружие с дьявольским искусством смертельного врага, однако Холли, не разуверившаяся до конца, все еще надеялась, что он прислушается к ее желаниям. Если она откажет, он уйдет без единого слова возражения, не дав выхода своей страсти, и она останется зависшей над пропастью, где ее ждет мрак безысходности.
Вцепившись в бархатные ленты с такой силой, что они врезались ей в ладони, Холли сдавленно вымолвила одно слово, решившее судьбу их обоих:
— Останься.
И он остался. Его пальцы возобновили свои утонченные ласки, а губы с опустошительной нежностью блуждали по ее телу. Волна неописуемого наслаждения захлестнула Холли, и она вскрикнула от восторга.
Но прежде чем улеглась трепетная дрожь, охватившая ее, он ворвался в нее — мощный, неистовый, желанный… Его размеренные движения, проникающие в самую глубину, мало напоминали то, что произошло прошлой ночью. Остин вел себя так, будто впереди у него вся ночь, вся жизнь, чтобы предъявить свои права на Холли, навеки поработить ее.
Но он не целовал ее в губы.
Холли захотелось вцепиться ногтями в спину, колотить кулаками по железным мышцам плеч, но она сдержалась, не давая себе воли. Она лежала под ним, беспомощно раздвинув ноги, услаждая его своим пульсирующим лоном. Закусив губу, Холли громко застонала. Но он знал, как продлить эту сладкую муку. Его пальцы начали ласкать маленький бугорок, скрытый в курчавых зарослях, и из уст Холли помимо ее желания вырвались крики о пощаде. Остин словно пытался превратить ее в то, чего больше всего боялся: в жалкое хнычущее создание, подчиняющееся лишь примитивным чувственным инстинктам.
Холли сбилась со счета, сколько раз он затаскивал ее на этот черный утес, чтобы затем низвергнуть вниз. Наконец после сладостной вечности его убыстрившийся темп и напрягшиеся мышцы дали ей понять, что и он присоединился к ее падению. Когда все закончилось, он ушел, так же молча, как и пришел, оставив обливающуюся потом и дрожащую Холли на опустевшей кровати.
Вчера муж бежал от Холли так, будто, промедлив мгновение, он лишится разума; сегодня же он забрал с собой частицу ее истерзанной души.
Так ни разу и не поцеловав ее в губы.
Лишь одна дверь выходила из северной башни в окруженный стеной внутренний двор. Распахнув ее ударом кулака, Остин, шатаясь, вышел на благодатную прохладу опустившейся на Уэльс ночи. Прижавшись к каменной стене, он поднял лицо к небу, чтобы насыщенный туманом воздух освежил пылающую кожу.
Возможно, Холли совершила глупость, бросив ему перчатку, но он совершил еще большую глупость, приняв этот вызов.
Остин не смог бы ответить, что заставило его возомнить, будто он сможет прикасаться к своей жене — в прямом и переносном смысле — и в то же время оставаться бесстрастным. Холли пленила его одним лишь тихим радостным вздохом, который сорвался с ее уст, когда она увидела его стоящим в темноте у кровати. Но он заставил себя продолжать это сводящее с ума представление, до конца разыгрывая безразличие, стиснув зубы, сдерживая экстаз, который раскрыл бы его обман.
Остин застонал. О господи, ну как сможет он не подпускать к себе Холли, когда прежде еще ни одна женщина, некрасивая или очаровательная, купленная за деньги или отдавшаяся ему добровольно, не наносила его сердцу такую глубокую рану. Остин опасался, что ее отступление в самой первой схватке означает для него поражение во всей войне.
— Ты довольна, Рианнон? Это начинается именно так?
Ответом на его вопрос явились не отголоски насмешливого женского смеха, как он ожидал, а приглушенный плач его жены.
Остин мучительно долго смотрел на темное окно и поэтому не заметил сгорбленную фигуру, вынырнувшую из тени и крадучись двинувшуюся вдоль стены.
25
Все дни Холли пошли по заведенному распорядку. Она не испытывала недостатка ни в чем, Не считая свободы.
Ее невидимый тюремщик присылал через Винифриду огромные букеты свежих цветов: позднего жасмина, лесных гиацинтов и кроваво-красных роз, наполнявших башню печальным благоуханием уходящего лета.
Выбрасывая цветы из окна, Холли, сжимая губы, с горечью гадала, каковы будут подношения ее супруга зимой, когда плодородная земля заснет под снежным саваном. Возможно, к тому времени, пресытившись ею, он будет одаривать знаками внимания другую возлюбленную.
К арфе, которая уже была у нее, добавились лютня с новыми струнами и флейта с мундштуком, идеально подходящим Холли. Появились ноты: редкие произведения для сопрано, а также красочные манускрипты.
Заброшенные музыкальные инструменты грустно молчали; книги оставались нетронутыми.
Остин расщедрился настолько, что позволил Элспет помогать своей госпоже коротать долгие дневные часы. Милая Элспет обладала даром жизнерадостно болтать ни о чем, но и ей не удавалось скрыть тревожные взгляды, которые она бросала украдкой на осунувшееся лицо Холли.
Молодой женщине порой приходило в голову, что бесконечно долгие дни заточения свели бы ее с ума, если бы не безудержная свобода, ниспосылаемая ей в темноте ночи.
Ибо после того как Холли отпускала Элспет и гасила свечи, Остин, скользнув к ней в кровать, нежно околдовывал ее тело. Перестав быть ей мужем, он превращался в невидимого любовника, являющегося к ней в темноте, похищающего после каждого ночного посещения еще одну частицу души Холли.
Остин не целовал ее в губы и не позволял ей ласкать себя. Молчание он нарушал лишь затем, чтобы шепнуть, что он с ней сотворит сегодня, и скоро один его приглушенный голос у самого уха Холли стал доводить ее до грани исступления. Если бы в ласках мужа присутствовал хоть какой-то намек на жестокость, Холли, возможно, со временем возненавидела бы его, но руки Остина боготворили ее тело, словно святыню. Никогда прежде Холли не знавала такого безудержного наслаждения. И такого отчаяния.
Остин не пропустил ни одного чувственного места ее тела, взяв штурмом последние бастионы невинности Холли с такой нежностью, что она уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить сотрясающие ее тело сладостные судороги.
