лежал маленький лысенький свихнувшийся алконавт, которого все называли «Суслик». Он читал вирши без повода и согласия со стороны слушателя. Выглядело это обычно так: он подходил к кому-нибудь, как правило, новоприбывшему, и, обдавая пациента запахом гнилых зубов, без всякого предупреждения громко декламировал дурным голосом:
– Я спросил у дяди Феди: «Почему машина едет?»
Дядя Федя нос потер и сказал: «у ей мотор».
Я поправил дядю Федю: «не у ей, а у нее».
Возмутился дядя Федя: «ах ты сука, е-мое!»
Я на всякий случай в руку взял осколок кирпича
И ответил: «Я не сука, я орленок Ильича!»9
Репертуар был небогат и всем давно надоел, поэтому кое-кто из дедов обещал пересчитать лысому алкоголику ребра. Но исполнить угрозу не получалось никак: провести потом несколько дней «на вязках» не хотел никто. Вообще-то, если отвлечься от этого случая, в отделении ценили умеющих делать что-либо из ничего. Так заведено в любых сообществах и коллективах, поэтому деды не составляли исключения. Они-то и оказались самыми интересными собеседниками. Так один из них, сравнительно молодой и интеллигентный дед (по-моему, ему не было еще и шестидесяти) утверждал, что каждый алкоголик и наркоман совершил в своей жизни какой-нибудь тяжкий грех, и потом произошло замещение одного греха другим. Исходный грех перешел в алкоголизм или наркоманию. Соседи по палате уважительно звали его «Митрич», и с ним всегда было о чем поговорить. В отличие от впавшего в детство Суслика, Митрич никогда не повторялся.
– …Еще такой вариант был, – рассказывал Митрич о своей бурной геологической юности, – поехать в Питер «на собаках», сиречь, на электричках. Помнится, в моей безбашенной молодости то считалось любимым экстремальным развлечением. Обычно собирались человека три-четыре и ехали. Сейчас даже и не скажу, сколько там пересадок. Кажется, четыре. Или пять? А, вспомнил! Четыре пересадки, пять электричек: Москва – Тверь; Тверь – Бологое; Бологое – Окуловка; Окуловка – Малая Вишера; Малая Вишера – Ленинград. В те времена если успеть на тверскую электричку в семь утра, то к половине одиннадцатого вечера можно было попасть в Питер. Основной кайф состоял в бесплатности проезда – беготня от контролеров, уговаривание их, жалобы на безденежье, слезливые рассказы и жестокая необходимость доехать. Специально придумывалась душещипательная, но обязательно нетривиальная и правдоподобная байка. Для каждой поездки применялась своя история – это было неукоснительным правилом, повторы не допускались.
– Как у ключников Лукьяненко? В «Спектре»? – невольно перебил я.
– Что еще за спектр? – сердито не понял Митрич.
– Ладно, это я так… А достоверности рассказа как добивались?
– Так и добивались, по Станиславскому. Главное было – себе верить, пока врешь, Господи, прости меня грешного. Всякие там потери денег, кражи кошельков и надобность попадания на похороны любимой прабабушки – не использовались, как банальные. Где-то в Бологом обычно возникало трусливое желание вернуться назад, которое желание следовало подавить. Теперь, после пуска «Сапсанов», одну ключевую электричку отменили, и без ночевки где-нибудь в Окуловке или в том же Бологом не доехать никак. А это, сам понимаешь, совсем другой коленкор получается.
– А что за истории вы придумывали? – с интересом спросил я. Этот человек меня просто заворожил: в нем чувствовалась какая-то непонятная мне духовная сила и неясная способность к воздействию на окружающую реальность.
– Ну, разные там. Иногда даже не совсем придумывали. Был у нас один такой друг, что мог убедить кого угодно и в чем угодно. Он распределился потом в Вулканологический институт и уехал на Камчатку. Все ему верили. Например, использовалась байка, что надо, мол, успеть сделать прививку от бешенства, при этом нужна не просто вакцина, но обязательно гипоаллергенная, финского производства, что имеется только в Питере, причем в одном лишь месте: в Институте скорой помощи имени Джанилидзе. Та вакцина, что в Москве – не годится, опасная аллергия у пациента, а денег ни на что, даже на проезд нет. Предъявлялся сам пациент – парень с «укушенной» ногой, который якобы не мог самостоятельно ходить, а мы все нищие, сопровождающие его друзья-студенты. Даже справки и направления на бланках с собой были. Делали их при помощи очумелых ручек и ксерокса, прости Господи. Еще такую историю помню. В Питере проводится фестиваль бардовской песни для сбора средств в помощь кому-то там для лечения где-то там. А мы все приглашены выступать, но денег на проезд, естественно, нет. Одна наша подруга имела некоторые вокальные способности, «убедительного» приятеля с нами тогда не было, нам не поверили, и ей пришлось петь. Что интересно – такой фестиваль действительно имел место и проводился в Ленинградской области. Даже песню помню: «Я потомок хана Мамая, подо мной гарцует конь». Мы же были группой припевки и поддержки. Главным считалась достоверность, ну и обилие мелких доказательных подробностей. Сейчас, разумеется, подобные истории никак не прошли бы, никого бы не впечатлили… Кстати, тот парень, что убедительно врал, плохо потом кончил – на Камчатке спился и умер. Жалко его всем было, просто сил нет, царство ему небесное, прими Господь его грешную душу.
Митрич был крепко верующим, регулярно молился, никогда не пропускал батюшку и носил сразу два нательных креста: серебряный и золотой. Вообще, кресты на шеях имели почти все пациенты. Те, у кого не было, считали себя или буддистами, или мусульманами. Последние обычно болели наркоманией, а не алкоголизмом.
Посетители со мной не встречались. Всем, кому мог, я позвонил и просил приносить лишь передачи: кому-либо показываться в таком виде категорически не хотелось. Звонить дозволялось только с поста, в присутствии и с разрешения старшей медсестры. Мобильники иметь запрещалось безапелляционно, а если телефон кому-нибудь проносили посетители, то почти сразу отбирали санитары, видимо кто-то сразу же стучал на такого нелегального телефоновладельца.
Я свел знакомство с внучкой Митрича – смешливой молодой девчушкой, и за вырученные посредством наркомана деньги покупал у нее чай. «Только дедушке не давайте, – просила она меня с трогательной наивностью, – нельзя ему, сердце у него больное». Чаю деды радовались, словно дети, и в качестве ответной любезности рассказывали мне истории своих жизней, а потом шли варить чифирь. Делалось это так. Днем деды усердно заготавливали использованные бинты, набиралось их достаточно, ведь в отделение часто попадали поломанные больные, после драк и падений. Бинты туго сматывались в плотные валики, а в сортире над унитазом их поджигали и на таком огне варили пачку чая в кружке с водой. В сортире – это чтобы сразу сбросить в случае облавы. Надо сказать, что скрученные бинты горят относительно хорошо и долго, хоть и крайне вонюче. Чтобы вскипятить кружку
