- Твои служанки спят?
- Да. - Это все, что она успела ответить, пока он снова не завладел ее губами. Он принялся подталкивать ее спиной вперед к ее двери, дойдя до которой нащупал за ее спиной дверную ручку и, не выпуская из рук Марию, вошел в спальню.
Филипп из последних сил сдерживал свое желание. Он слишком долго ждал этого момента, и ему не хотелось его испортить излишней торопливостью. Он хотел возбудить ее постепенно, разжечь огонь страсти понемногу, пока он не запылает в ней так же горячо и ярко, как в нем, так чтобы наслаждение было для них общим.
Оторвавшись от ее губ, он заставил себя сбавить темпы и уткнулся лицом в изгиб шеи. Его руки, оставив в покое волосы, скользнули вниз, к стройной талии, и пальцы принялись неторопливыми круговыми движениями массировать ее спину, а губы, проделав поцелуями дорожку по челюсти, вновь завладели ее губами.
Он целовал ее долгими медленными поцелуями, а его руки, оставив талию, начали расстегивать пуговицы блузки. Он чувствовал, как с каждой расстегнутой пуговицей вздрагивает ее тело. Дойдя до конца, он отстранился от нее и, поглядев в лицо, заметил, что она открыла глаза. От ее красоты у него всегда захватывало дух, но такой красивой, как в этот момент, он ее еще никогда не видел. Она улыбнулась ему и тихо произнесла его имя. Звук ее голоса, словно бренди, которое плеснули в огонь, воспламенил его желание, которое он старался сдерживать.
Ухватившись за полы блузки, он опустил ее с плеч, но почувствовал, что Мария почему-то занервничала. На мгновение перестав раздевать ее, он поцеловал ее возле уха и сказал:
- Все в порядке. Я хочу раздеть тебя. Не бойся.
Она снова заерзала.
- Боже мой, Филипп, - прошептала она в ответ. - Я совсем не боюсь. Просто… - Она замолчала и передернула плечами.
- Что случилось?
- Ты не расстегнул пуговицы на манжетах блузки.
В своих многочисленных фантазиях он еще никогда не представлял себе, что она скажет что-нибудь подобное. Он рассмеялся, что немало удивило его самого. Кажется, ее это тоже удивило, потому что она, откинув назад голову, взглянула на него:
- Филипп, ты смеешься!
- Извини. Просто в такой момент ни один мужчина не ожидает услышать подобное замечание, - объяснил он, расстегивая пуговицы на манжетах.
Блузка упала на пол. Он было принялся за корсет, но она остановила его, схватив за запястья.
- Мне нравится, когда ты смеешься. Всегда нравилось. Поэтому я делала всякие глупости, пытаясь рассмешить тебя.
- Например, пела «Песню генерал-майора», надев на голову дурацкую пожарную каску и вставив в глаз монокль?
- Ты это помнишь?
Он помолчал, глядя ей в глаза. Ему хотелось сказать, что он помнит все - не только эту пожарную каску, которая все сползала ей на глаза, потому что была слишком велика, но и многое другое. Он помнил, как разозлился до белого каления на дразнивших ее деревенских ребятишек, которые довели ее до слез. Он помнил, как поднималось у него настроение, когда он получал в школе письмо, написанное ее почерком, помнил запах ванили от ее волос. Помнил, как в душе его шевельнулся страх, когда он увидел ее в розарии с Лоренсом, который умел рассмешить ее, тогда как ему это никогда не удавалось. Помнил, как уныло текли его дни после ее отъезда.
Он не мог сказать ей всего этого, потому что слова, казалось, застревали в горле, поэтому он взял в ладони ее лицо и ограничился еще одним продолжительным поцелуем. Продолжая ее раздевать, он сопровождал каждое движение множеством поцелуев. Расстегнув крючки корсета, он позволил соскользнуть на пол этому предмету одежды.
Когда он, приподняв голову, заметил отчетливо видимые сквозь сорочку из тонкого нансука контуры ее сосков, сдерживать желание стало совсем трудно.
Сейчас, думал он, ему наконец удастся увидеть наяву то, что до сих пор мог только воображать. Ухватившись с обеих сторон за ткань сорочки, он принялся стаскивать ее через голову.
- Филипп? - услышал он.
Он остановился, глубоко вдыхая ароматы ванили и корицы, исходившие от ее кожи.
- Что, Мария?
- Я… - Мария помедлила, потом смущенно хихикнула. - У меня нет опыта в этих делах… Скажи, предполагается, что раздеться должна я одна?
- Нет.
- Вот и хорошо. - Она подняла руки и, ухватившись за лацканы фрака, принялась стаскивать его с плеч. Он не знал, ворчать ли ему или смеяться, но все-таки позволил ей снять с себя пиджак. Потом она расстегнула пуговицы его сорочки и вынула запонки из манжет, а он снял с себя сорочку через голову.
Сорочка и запонки упали на пол, а она прижала ладони к его груди, и теплое прикосновение ее рук совсем ослабило его способность сдерживаться. Он старался взять себя в руки, но когда она стала ласкать его обнаженную кожу на груди, он не смог удержаться от стона. Откинув назад голову, он позволил ей исследовать свое тело, смакуя ее любопытство, несмотря на то что сам с трудом контролировал возбуждение. Он позволил ей провести руками по мышцам на его груди, по плечам, предплечьям и животу. Но когда она добралась до пояса его брюк, он понял, что больше не выдержит, если она продолжит свои исследования.
- Довольно, - сказал он, схватив ее за запястья. - Пока достаточно.
Она начала было протестовать, но он был неумолим.
- Моя очередь, - твердо заявил он. Расстегнув три пуговки на корсаже ее юбки, он спустил юбку вниз. - Перешагни через нее, - сказал он. - Она так и сделала, и он отбросил юбку в сторону. Встав на колени, он расшнуровал и снял с нее ботинки. Потом его руки скользнули вверх по ногам к подвязкам, удерживающим чулки.
Глядя вниз, она заметила, как он развязал ленточки на подвязках и медленно спустил с ног и подвязки, и чулки, после чего его руки вновь скользнули вверх. Даже сквозь муслиновые панталончики его руки обжигали, как огонь, когда он провел ладонями по бедрам и приподнял край ее сорочки.
Расстегнув крошечные крючочки, он отвел руки и присел на корточки.
- Я хочу посмотреть, как ты снимаешь сорочку, - сказал он. - Сделай это для меня.
Завороженная жаром его взгляда и его просьбой, она подчинилась. Взявшись за подол сорочки, она сняла ее через голову и, бросив через плечо, тряхнула головой. Снова взглянув на него, она резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы, потрясенная тем, что увидела. Хотя выражение его лица было, как всегда, серьезным, она заметила в нем то, чего никогда прежде не видела. Нежность.
- О Боже! - хрипло прошептал он. - Какая же ты красивая, Мария. Ты даже красивее, чем я воображал.
Она смотрела на него, довольная тем, что он бесчисленное количество раз представлял себе, как раздевает ее, целует, как занимается с ней любовью. Все эти годы он хранил ее ленту, он думал об этом, представлял себе это. А ей доставило это такую сильную радость, что она была похожа на боль, но боль сладкую, приносившую наслаждение. И тут она поняла, что Пруденс была права. Она любит этого человека.
