— Вот изверги!
— В этом смысле арсенал у них был богатый: обувь с железными стельками — для подогрева, жгуты на голову, на руки, соленая пища без воды… А еще уважали зажимать конечности в тиски, растягивали тело на лестнице, колесовали, вырывали глаза, вливали в горло до пяти литров воды. Разумеется, рано или поздно жертва признавалась во всем — и в порче, и в сглазе, и в сожительстве с сук-кубом.
— А шильца на столике? Это у них для чего?
— Если не ошибаюсь, это знаменитые прокалыватели. У всех сатанинских слуг, по мнению демонологов, имелось особое клеймо — клеймо дьявола. Родинки, бородавки — в общем, любое пигментное пятно. Если таковых не обнаруживалось, то клеймо определяли методом проб. Считалось, что в клейменном месте не остается никакого следа от прокола: ни крови, ни шрама — ничего. Некий Хопкинс даже преуспел в своеобразном бизнесе, охотясь на колдунов и ведьм за деньги. Среди прокалывателей, которыми он пользовался, были и особые — с потайным фокусом. Отточенный стержень на легкой пружине при нажатии уходил в рукоятку, и у зрителей, таким образом, складывалось впечатление, что пытают в самом деле колдуна.
— То-то они уставились на мои ребра! — Штольц усмехнулся. — Я как капсулу раскусил, все в полчаса и затянулось! И никакого прокалывателя не понадобилось.
— Да уж. Для них это верный признак. Штольц пошевелился, проверяя прочность оков, надсадно крякнул.
— В общем, времечко, как я понимаю, мы выбрали славное. Крестовые походы, костры и прочее.
— Не только. Это же самое времечко традиционно именуют эпохой Возрождения. Великий Леонардо, Петрарка, Челлини, Дюрер, Микеланджело, Бэкон, Кампанелла, Бруно и так далее, и так далее.
— Бруно — это тот, которого сожгли? Астроном, верно?
— Верно, да не совсем. Точнее уж назвать астрономом Галилея, создателя первого мощного телескопа, первооткрывателя лунного ландшафта. Джордано Бруно был прежде всего философом, представителем пантеизма и родоначальником идеи о множественности вселенных. За свои мысли преследовался и, скрываясь от инквизиции, жил некоторое время в Германии, во Франции. Однако по возвращении на родину был тотчас схвачен и заключен в тюрьму. Спустя восемь лет его публично сожгли в Риме как еретика.
— А тот, что отрекся, сколько еще прожил?
— Галилей? — Дювуа фыркнул. — Не люблю я эти противопоставления! Бруно — Галилей. Один отрекся, другой — нет. Одного сожгли, другого отправили в ссылку. А знаем ли мы, как их тут подвешивали и охаживали? Знаем ли, сколько всего претерпели эти двое великих? Да и не они одни. Был и замечательный проповедник-философ Савонарола, перенесший ужасные пытки, но так и не признавший своей вины. Ничего мы, дорогой капрал, не знаем, в том числе и того, что же это такое — отречение от самого себя. И я, например, не берусь назвать Галилея трусом или предателем.
— Но Бруно-то с Савонаролой, если не отреклись, все равно получаются героями, верно?
Дювуа промычал что-то нечленораздельное. Около минуты прошло в молчании.
— Да… — Громыхнув цепями, Штольц переступил босыми ногами и поежился. — Нас-то они что, тоже намерены спалить?
— Скорее всего.
— Вот и мне так думается… — Капрал еще раз напружинил мышцы, до предела натягивая цепь. — Только я ведь не Бруно и гореть не собираюсь. Да и отрекаться нам вроде как не от чего.
— Все равно сожгут. Оправдательных приговоров в эти времена не выносили.
— Жаль… Как думаешь, куда упрятали ребят? Может, пора проявить инициативу? Мне, например, надоело морозить пятки.
— А разве мы можем отсюда выйти?
— Проще простого. Прямо хоть сейчас. — Штольц вздохнул. — Только бы не перемудрить — вот я чего опасаюсь, не сделать бы хуже. А колодки что, колодки можно и потерпеть.
Глава 19
Власть в этой раздробленной стране все крепче и крепче держало в руках семейство Борджиа. А там, где правили Борджиа, теперь правили и братья Лучано.
Братья… Рюм и сейчас усмехался, слыша о своем родстве с Бонго. Однако задумка была в самом деле хорошей. Италия, страна семейственных кланов, не понимала и не принимала одиночек. Чего проще — убрать одного-единственного противника. Совсем иное — иметь дело с кланом. Слово «мафия» здесь еще не прижилось, однако суть этого словечка угадывалась везде и всюду. Семейство Медичи, династия Сфорца, род Висконти — все это были могущественные семьи, мечом и златом завоевывающие порой целые города, превращая страну в десятки бесправных вотчин. Брат, сын, отец — были в первую очередь потенциальными кровниками. Пойти против клана — означало убрать всех разом. Иначе рано или поздно следовало ждать ответного удара. Рюм никогда не причислял себя к философам, но, очутившись в средневековой Италии, он воочию убедился, что человеческий прогресс — миф и выдумка досужих умов. Этот век зеркально повторял век двадцать первый, люди обильно проливали кровь, воюя за женщин, земли и золото. Существовали свои киллеры и своя коррупция, а власть имущие, будь то купцы или священники, без зазрения совести открывали публичные дома и казино. Были здесь и свои разборки, устраиваемые отрядами головорезов, занимающихся вымогательством и грабежом, выполняющих заказы тех, кто способен щедро платить. Жестокость была в моде, и аргумента весомее, нежели отточенное лезвие меча, здесь не существовало. Ни Рюм, ни Бонго против такого расклада не возражали. Страна-«сапо-жок» показалась им более уютной, нежели суровая и аскетичная Испания, и тот же Макиавелли, прославивший силу как первое средство достижения целей, уже не раз беседовал с новоиспеченным кардиналом, нюхом угадав «свежего» человека. Этот проныра умел держать нос по ветру и, разглядев набирающих силу братьев Лучано, немедленно затесался в их друзья. Впрочем, Рюм и не думал отказываться от столь выгодной дружбы. Никколо Макиавелли имел вес при папском дворе, и этим не следовало пренебрегать. Их окружали разверстые пасти. Каждый норовил укусить и ужалить. В правление папы Александра Шестого Борджиа и его сына Цезаря Италия окончательно потеряла облик благопристойной нации, пустившись во все тяжкие. Травили герцогов, губернаторов и кардиналов, простолюдинов убивали десятками и сотнями — зачастую просто ради забавы. В замках богатых вельмож происходили настоящие ристалища, а иногда, в подражание испанцам, устраивалась коррида. Словом, жить следовало, держа ухо востро, чему братьев Лучано учить было не нужно. Они вошли в это общество как нож в масло. Смело потеснив крайних и пренебрегши галеркой, они заняли комфортные места в первых рядах. Золото Гершвина и опыт поднаторевших в убийствах профессионалов делали свои дело. Семейство Борджиа быстро разглядело их среди прочих, с радушием приняв под свое крыло. Рюма с подачи папы Александра произвели в кардиналы. Стремительный взлет братьев Лучано начался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
