Вот как обстояли дела. Марко уже несколько дней находился во Флоренции. Тем временем его наместник — один из предводителей немецкого отряда, оставшегося в Лукке, — настолько распустил солдат, которые и без того ждали только удобного случая, что они стали своевольничать, грабить, облагать всех поборами, убивать и вообще чинить всяческие беззакония. Граждане, и так уже обеспокоенные подозрением, что Висконти собирается продать Лукку Флорентийской республике, не выдержали и подняли бунт.
Думая, что Марко грозит опасность, Лупо уже решил либо спасти его, либо погибнуть, но теперь, узнав, что его нет в городе, он почувствовал облегчение. Других дел в Лукке у него не было, и он тут же опять тронулся в путь, чтобы отыскать Марко во Флоренции, ибо справедливо полагал, что от того, как быстро он вручит ему письмо Эрмелинды, возможно, зависит жизнь трех человек, которые все так или иначе были ему дороги. Поэтому он сел на коня и отправился дальше. От Лукки до Флоренции дорога не близкая, и я не думаю, чтобы моим читателям так уж хотелось бы проехать ее вместе с Лупо. Потому оставим его рысить в одиночестве, а сами перенесемся на берега Арно и, пока там не появился лимонтец, займемся на некоторое время Висконти.
Глава XXIX
С тех пор как Марко отправил свое последнее письмо Лодризио, которое этот негодяй, как вы, вероятно, помните, получил из рук Пелагруа в замке Розате, дела в Лукке шли все хуже и хуже. Отряды немцев, состоявшие из алчных, жестоких, не признающих никакой дисциплины искателей приключений, распустились настолько, что нагло отказывались подчиняться даже самому Висконти.
У Марко день ото дня было все больше хлопот с этой необузданной сворой, и если он держал наемников в узде, то был этим обязан славе своего имени, своему величественному виду и красноречию, то есть тем качествам, которые всегда увлекают толпу почти вопреки ее воле.
К сожалению, Марко не мог опереться и на горожан, чтоб как-то утихомирить наемников из Черульо. Беда граждан Лукки состояла в том, что они были безоружны, разрозненны и, хуже того, постоянно враждовали между собой. Народ выступал против знати, знать — против народа, квартал воевал с кварталом, цех с цехом, кто хотел одного, кто — другого. Легко себе представить, какую пользу извлекали из этого немцы.
Тот бунт, о котором мы рассказывали выше, затронул лишь один конец города, другие не поддержали его, и те бедняги, которые так шумели, когда Лупо въезжал в город, разошлись по домам, едва он успел отъехать на пять-шесть миль от ворот, и сидели за запертыми дверьми, дрожа за свою шкуру, а добрых два десятка остались лежать на улицах и площадях, пронзенные копьями немцев или затоптанные копытами их коней. Таковы были плоды восстания горожан в Лукке, если не считать, разумеется, новых притеснений и еще более затянувшейся на их шее петли.
Так что, как видите, Марко, в конце концов, можно было только посочувствовать: чтобы держать в узде сильных, он должен был доверяться слабым и из любви к человечности иной раз давать пинка правосудию.
Однако дела шли все хуже и хуже, и он, видя, что власть над Луккой ускользает из его рук, решил продать ее кому-нибудь подороже; с согласия начальников, или, как их тогда называли, капитанов немецких отрядов, он начал тайные переговоры с Флорентийской республикой, которая давно уже уговаривала его уступить ей этот город. Переговоры о продаже были почти закончены, и оставалось лишь обсудить некоторые частности, для чего Марко, как утверждали, и уехал во Флоренцию.
Накануне того дня, когда договор о приобретении Лукки должен был перейти на рассмотрение совета республики, Марко, которому сообщили, что «приоры и другие правители земли флорентийской» хотят обсудить его, прежде чем вынести окончательное решение, сидел один в своей комнате. Он только что кончил выбирать из груды бумаг договоры, заключенные им прежде с правителями республики, когда вошел паж и доложил, что из Ломбардии прибыл человек, проездом побывавший и в Лукке.
— Впусти его, — сказал Марко, полагая, что это обычный гонец — один из тех, которых Лодризио посылал к нему каждую неделю.
Гонец вошел; это был Лупо. При виде Марко он так растерялся и обрадовался, что не смог вымолвить ни слова, а только вынул из-за пазухи письмо Эрмелинды и протянул его Висконти. Не взглянув на пакет, Марко положил его на столик и спросил:
— Итак, ты прибыл из Лукки?
— Из Лукки, — отвечал Лупо, и голос его дрогнул — так сильно билось у него сердце. Справившись с собой, он продолжал: — Когда я уезжал оттуда, там был бунт.
— Сейчас там спокойнее, чем в любом монастыре, — сказал Марко, к которому за это время прибыло три или четыре гонца, сообщивших о начале, ходе и конце описанного нами мятежа. — А тебе, надеюсь, не причинили вреда?
— О нет, — отвечал юноша, ободренный заботливостью, прозвучавшей в голосе Висконти. — Да если бы кто и попытался… со мной ведь шутки плохи. А кроме того, я ехал к Марко, — хотел бы я посмотреть, кто посмел бы помешать мне!
Услыхав эту похвальбу, Висконти взглянул ему в лицо, смерил с головы до ног и, засмеявшись добрым смехом, сказал:
— Да, ты не простой человек, ты был солдатом.
— И останусь солдатом на всю жизнь, — отвечал Лупо.
— Видишь, я угадал! Нашего брата сразу отличишь по виду. Твое лицо и повадки подтверждают твои слова, и по всему видно, что ты честный и славный малый.
Лупо покраснел от радостного смущения, которое охватило его при этой похвале.
Подойдя к нему поближе, Марко продолжал:
— Но ты еще совсем молод. Скажи мне, в каких сражениях ты участвовал?
— Первое дело, в котором я побывал, это битва на Адде, где я сражался под вашими знаменами, а потом…
Но Висконти, не дав ему закончить, дружески потрепал его по щеке и сказал:
— Ах, так, значит, ты один из моих славных копейщиков, из тех храбрецов, которые отличились в двадцать четвертом? Рано же ты получил боевое крещение! Ну, раз так, то мы старые друзья.
Не успел Висконти опустить руку, как Лупо схватил и поцеловал ее со страстной преданностью.
Это горячее проявление чувств тронуло сердце благородного воина, который, привыкнув жить среди опасности и риска, ничего так не ценил, как любовь своих солдат. Сейчас же поступок Лупо был ему тем более приятен, что он давно уже жил среди чужих и враждебно настроенных людей. Поэтому он с таким же пылом воскликнул:
— Да здравствуют мои славные миланцы!
— Да здравствует Марко, да здравствует наш предводитель! — ответил Лупо. — Эх, если бы вернулись те деньки, когда мы шли от победы к победе с вашим именем на устах!
— Послушай, — сказал Висконти, понижая голос, — эти дни могут еще повториться, и, может быть, они не так уж далеки. Когда ты вернешься в Ломбардию, шепни на ухо своим храбрым товарищам: "Сердце Марко по-прежнему с вами. Не забывайте своего старого военачальника… " Что же касается тебя, то в любое время, в любом месте, кем бы я ни был, как только нас вновь сведет случай, напомни мне то, что я тебе сказал, и ты об этом не пожалеешь.
Юноша начал горячо благодарить и протестовать, но Марко перебил его и сказал:
— Почему я до сих пор о тебе ничего не слышал? — Потом он подошел к столу, взял перо и спросил: — Солдат, как твое имя?
— Лупо из Лимонты.
— Лупо? Мне это имя знакомо.
— Очень может быть: ведь вы однажды уже оказали ему честь, написав его своей славной рукой на листке бумаги, который спас мне жизнь.
Тут Марко вспомнил о письме, которое он по просьбе Биче написал в ту памятную ночь аббату монастыря святого Амвросия. Он вспомнил, что тот, для кого добивались помилования, был оруженосцем у Отторино в день турнира. Пораженный этим открытием, он спросил себя: «Как же так? Как мог Лодризио отправить ко мне гонцом слугу своего врага?» Он хотел было спросить об этом самого Лупо, но тут же решил сначала посмотреть привезенное им письмо, которое несомненно могло быть только от Лодризио и в котором он надеялся найти разгадку столь необычной новости.
Он взял письмо и вскрыл его. Его сразу поразило, что оно написано не шифром, а обычными буквами. Еще более его удивили первые фразы, и он посмотрел в конец письма, чтобы узнать, откуда оно пришло. Как описать его потрясение, когда он увидел имя Эрмелинды? Боясь, как бы волнение не толкнуло его на какой-либо поступок, не отвечавший его достоинству, он поспешил отпустить Лупо, который тут же вышел, стараясь понять, чем объясняется постоянная смена настроений, которая так явственно читалась на лице и в поступках этого великого человека.
За то короткое время, которое понадобилось Марко, чтобы встать и запереть дверь на засов, тысячи мыслей пронеслись у него в голове: «Быть может, Биче разлюбила Отторино и не жалеет об этом? Господи, о чем я брежу? Скорей всего, Эрмелинда пишет мне, чтобы просить меня не противиться их браку. Сообщила бы уж просто, что они повенчаны, да и дело с концом!.. Конечно, это была бы ужасная весть, и все же я как-нибудь перенес бы ее… Справился бы с собой, постарался бы искупить свою вину перед несчастными и заставил бы их простить меня».
