За то короткое время, которое понадобилось Марко, чтобы встать и запереть дверь на засов, тысячи мыслей пронеслись у него в голове: «Быть может, Биче разлюбила Отторино и не жалеет об этом? Господи, о чем я брежу? Скорей всего, Эрмелинда пишет мне, чтобы просить меня не противиться их браку. Сообщила бы уж просто, что они повенчаны, да и дело с концом!.. Конечно, это была бы ужасная весть, и все же я как-нибудь перенес бы ее… Справился бы с собой, постарался бы искупить свою вину перед несчастными и заставил бы их простить меня».
Он сел в кресло, взял письмо и начал читать:
"Марко,
к вашим стопам припадает отчаявшаяся мать, которая, орошая горчайшими слезами вашу доблестную руку, заклинает вас всем, что есть святого на небе и на земле, вернуть ей единственную дочь, ее отраду и последнее утешение ее несчастных дней. Я знаю, что сильные мира сего предпочитают иногда окутывать мраком свои поступки, скрывать свои пути и, совершив несправедливость, притворяться, будто они возмущены жалобами пострадавших. Но вы… вы ведь давно уже знаете, что такое горе, и не отвергнете просьбу бедной, несчастной матери.
Марко, моя дочь похищена: вот уже двадцать дней, как она находится во власти неизвестных людей. Кто знает, где она, кто знает, в чьи руки она попала! Я решительно требую от вас, чтобы вы как можно скорее вернули ее целой и невредимой ее осиротевшим родителям, ее обманутому и похищенному вместе с ней супругу. Этого требует от вас мать, взывающая к вам во имя всего самого дорогого, во имя всевышнего.
Я смиренно прошу вас об этом, склоняясь головой во прах, с душой растерянной и трепещущей, но полной смелости, почерпнутой в сознании того, что мои молитвы дойдут до неба, что и сильные мира сего не бессмертны.
Ах, нет, Марко, нет! Простите меня. Я хочу лишь рыдать и умолять. В моих словах должно звучать одно лишь смирение, одно лишь уничижение. Простите бедную мать, которую сделало дерзкой только невыносимое горе. О, если бы я знала, чем могу я тронуть ваше сердце!.. Сообщала ли я вам, что Биче стала женой Отторино? Да, они обменялись кольцами, их брак освящен церковью. Знайте, это я торопила их со свадьбой, и… нужно ли мне признаваться? Смогу ли я сделать это без смущения, не покраснев?.. Поверите ли вы мне, если я скажу, что сделала это также из жалости к вам?
Клянусь вам, я поступила так и ради вас, ибо считала и твердо верила, что в этом состоит единственное средство отвлечь вас от злополучного решения, которое не принесло бы вам ничего, кроме несчастья… Потому что… даже если бы… я когда-нибудь смогла забыть о себе настолько, что отдала бы вам в жены свою дочь, Биче все равно не смогла бы стать вашей женой, ибо ее бедное сердце уже принадлежало другому! О, Марко, я знала вас в иные времена, и тогда вы, несомненно, не захотели бы взять в жены насильно ту, кто вас не любит, не стали бы искать своего счастья в страданиях любимой вами женщины. А теперь скажите мне, ошибается ли мать Биче, считая вас таким, каким считала когда-то Эрмелинда?
Вы не забыли еще это жалкое имя? Оно одно осталось от всего, чем я была прежде: годы и муки унесли остальное. Вы добились такого могущества! Вас уважают друзья и боятся враги! Вы — слава и гордость Ломбардии… А что есть у меня? Только моя дочь — дорогая и любимая, все мое утешение, все мои надежды, вся моя гордость заключены в ней одной. Ах, во имя вашего благородства, во имя окружающей вас славы, во имя всего, что было между нами когда-то нежного, доброго и святого, если я некогда заслужила вашу благосклонность, прошу вас, избавьте меня от этих терзаний, верните мне мою дочь, верните, прежде чем горе навсегда закроет мои выплаканные глаза. О, если бы вы знали, как я страдаю все эти дни! Если бы вы могли испытать муки моих бессонных ночей, полных видений и ужасов! Если бы вы знали, что значит быть матерью! Мой жизненный путь — вы это знаете — всегда был усеян горестями и мучениями, но все это ничто, лишь слабая тень страдания по сравнению с той болью, которую нанес мне этот смертельный удар. Я никогда не знала, что можно так страдать на этом свете… Боже мой! Боже милостивый! Я слишком слаба, чтобы вынести такую тяжесть: избавь меня от этих мучений, с которыми я не могу справиться, призови меня к себе, но прежде спаси мою дочь! Увы, слезы застилают мои глаза, рука моя дрожит, и я чувствую, что силы меня оставляют.. О, Марко! Если бы я могла увидеть вас, припасть к вашим ногами и умереть, умоляя вас о милости, в которой вы не отказали бы умирающей! Сжальтесь, сжальтесь над несчастной Эрмелиндой!"
Глава XXX
Письмо Эрмелинды вызвало бурю в душе Марко. Он хотел тотчас сесть на коня и скакать прямо в Милан, но его удержала мысль, что завтра начнутся переговоры о продаже Лукки Всю ночь он провел как на иголках, не смыкая глаз; он испытывал мучительные терзания, теряя рассудок от беспокойства и нетерпения. Он то вскакивал с постели и выходил на балкон в ожидании столь желанного и столь ненавистного рассвета, то огромными шагами мерил комнату, то снова ложился и ворочался с боку на бок, не находя себе покоя.
Наконец наступил рассвет, пробил назначенный час, и Марко предстал перед приорами. Вид у него был расстроенный, глаза блуждали, говорил он мало и бессвязно. При малейшем возражении он выходил из себя, упрямо отстаивал любое слово, любой пункт, словно желая уличить всех и каждого во лжи. В общем, вел он себя настолько требовательно и невежливо, что те немногие члены совета, которые не хотели этой сделки, легко переубедили тех, кто этой сделки хотел, доказав им, как опасно полагаться на слово столь странного, капризного и неуравновешенного человека, который, того и гляди, сейчас сойдет с ума и изменит все свои намерения Поэтому решено было отказаться от приобретения Лукки и прекратить переговоры.
Как только это постановление приоров и других правителей республики было доведено до сведения Марко, который на время принятия решения удалился из зала, он, не обменявшись ни единым словом с немецкими военачальниками, приехавшими с ним во Флоренцию для этих переговоров, и не обнаружив ни удивления, ни гнева по поводу столь неожиданного отказа, вернулся во дворец, взял с собой Лупо и двух оруженосцев, сел на коня и в тайне от всех отправился в Ломбардию.
Часто меняя коней, он продолжал свой путь и днем и ночью. По дороге он заставил лимонтца рассказать ему все, что тот знал о Биче и о своем господине.
Эрмелинда в письме не сообщила ему никаких подробностей. Уверенная, что нити заговора плелись самим Марко, она полагала, что ему известно гораздо больше того немногого, что удалось узнать ей самой.
Теперь же, когда Висконти, ничего не знавший обо всем этом, услышал об исчезновении Биче и ее служанки, о западне, в которую попал сам рассказчик вместе со своим господином, и об опасности, которой тот подвергся по дороге в Лукку, он мысленно обратился к прошлому, подумал о смертельной ненависти, которую Лодризио питал к Отторино, вспомнил о том, как Пелагруа недавно предлагал ему избавиться от молодого рыцаря и как клеветал на него сам или через гонцов. Сопоставив время, обдумав события и характер действующих лиц, он убедился, что все тут сходится и что вся эта интрига — дело рук обоих негодяев, которые, как он прекрасно знал, давно уже вступили в тайные сношения друг с другом.
И когда он пришел к этому заключению, кровь вскипела в его жилах, краска залила его лицо: в бешенстве он поклялся отомстить обоим предателям за тот позор, которым они хотели покрыть его имя, отплатить им за муки бедной матери и ее несчастной дочери и не давать себе ни минуты покоя до тех пор, пока мерзавцы не распростятся с жизнью. Пылая яростью, думая только о кровавой мести, он пришпорил коня и пустил его во весь опор.
Приехав в Милан после долгой стремительной скачки, Марко отправил оруженосцев и лошадей к себе во дворец, а сам пешком вместе с Лупо бросился к дому графа дель Бальцо, решив во что бы то ни стало добиться свидания с Эрмелиндой, узнать, нет ли у нее новостей о похищенных, чтобы как можно быстрее заняться их освобождением, не тратя времени попусту. Он хотел также оправдаться перед ней, объяснить, что он никак не замешан в этом подлом деле, что он не мог бы совершить такую низость по отношению к женщине, которую когда-то любил больше жизни, а теперь уважал больше всех на свете.
Было уже темно и поздно, когда Лупо постучал в дверь графского дворца. Марко опустил на лицо забрало, чтобы слуги не узнали его. Им открыли; внутри все было тихо. Лимонтец провел Висконти через длинную анфиладу комнат в маленькую отдаленную комнатку, где оставил его с зажженным светильником, сказав, что пойдет разбудить старую служанку Эрмелинды и попросит ее доложить хозяйке о приезде гостя, который хочет немедленно с ней переговорить.
Марко снял шлем, положил его на стол и, бросившись в кресло, стал ждать прихода Эрмелинды. Вот уже двадцать пять лет он ее не видел. Как все с тех пор переменилось! Сколько произошло в их жизни событий! Как они встретятся теперь? Хватит ли у него мужества выдержать ее взгляд, прежде полный любви и добродетели, а теперь горько упрекающий его за смерть отца и утрату дочери?
