вере она считала большим грехом.
А Роза толком не понимала, что она по этому поводу чувствует. Она была покорна воле отца – теперь уж и мысли не возникло перечить, выдай он ее хоть за самого Дьявола. У нее на руках был гет, разводное письмо от Шмуэля, позволяющее ей выйти замуж во второй раз. Лютеранский пастор так и вовсе сказал, что брак их был незаконным. Православный священник, к которому несколько раз привозил ее батюшка, тоже сказал, что это благое дело, что греха за ней не будет, и что, крестясь, она будто бы начнет новую жизнь. Все прошлое оставив в старой. Ей даже имя придется взять другое, из православных Святцев. Наверное, только это и помогло Розе смириться – возможность начать новую жизнь.
Она не верила, что будет счастлива с ее новым мужем, не верила, что ей вовсе позволительно быть счастливой после всего… но так хотелось на это надеяться, когда священник отечески гладил ее руку и говорил ровным убаюкивающим голосом.
– Главное, мужу расскажи все как было, дитя. Прошлой жизни от него не скрывай, – напутствовал священник, и Роза послушно кивала.
Она была откровенна с православным батюшкой, куда откровенней, чем с пастором – как все было у нее со Шмуэлем, так и рассказала. Советовалась, как ей быть. Или надеялась, что батюшка услышит все – и запретит новый брак. Напрасно надеялась.
Розе было все равно, а православный батюшка крестил ее под именем святой мученицы Аллы Готфской. Имя это не понравилось Розе сразу, и уже тогда она поняла, что никакого счастья в новой жизни у нее не будет.
Особенно после того, как впервые увидела своего будущего мужа… Седого старика, морщинистого, дурно пахнущего, медлительного и скучного. Еще и со взрослым сыном.
Василию Соболеву не было тогда и сорока лет – но семнадцатилетней Розе он и правда казался отвратительным стариком, даже старше ее отца.
– Почему он, батюшка? – потухшим голосом, ни на что не надеясь, спрашивала она отца перед самым венчанием. – Я бы лучше при вас с маменькой была всю жизнь… За счастье бы это сочла! Неужто вы меня так и не простите никогда?
Отец был холоден. Смотрел сурово. И все-таки молвил:
– Уже простил. Глупая, тебе бы радоваться, что теперь хозяйкой в своем доме станешь! Непорядок это, чтобы моя дочь – и незамужней осталась. А муж у тебя хороший будет, не голь перекатная, не какэр16. И тебя попрекать не станет за былое! – Роза ниже склонила голову. – Напротив – рад-радехонек, что я согласие на брак дал. В близкий круг да в управление банком я его, конечно, никогда не пущу, пусть не надеется. Но жалованием на обижу. И дом вам подарю для житья – о том не переживай.
Слово батюшка сдержал: и правда подарил прекрасный дом с множеством комнат. Дом, пожалуй, был даже лучше того, в котором жили сами Бернштейны. Да и муж, Василий Николаевич, оказался человеком хорошим и порядочным, дурного слова, кажется, за всю жизнь ей не сказал.
В комнате Розу теперь никто уже не запирал – воли ей было столько, сколько не было никогда! И книги, какие хочешь, и прогулки, где угодно. И наряды самые разные. И горничная, и кухарка в услужении. Батюшка был состоятельным человеком, но прижимистым до крайности, и не позволял себе и своей семье и десятой доли того, что по средствам мог позволить. Все это осознала Роза только во втором своем браке.
Жить бы да радоваться теперь.
И ведь даже в спальную к ней Василий Николаевич первое время не ходил. Роза уж успокоилась: и правда, сорок лет как-никак, видать, не до того пожилому человеку. Чуть позже поняла, что новый ее муж лишь выжидал положенный срок, дабы быть уверенным, что первенец Розы будет от него, а не от кого-то другого.
А когда поняла – увидела и мужа, и новую жизнь свою в истинном свете. Она была только лишь необременительным довеском ко всем благам, которые предоставил Соболеву ее отец взамен на сговор о женитьбе. Да, у нее было полно воли – столько воли, сколько ей и не нужно. Ее мужу до нее попросту не было дела. Она что пустое место для него.
Тяжело становиться пустым местом после того, как уже была чьей-то любимой… Ведь Шмуэль и правда любил ее. Быть может, и не стоило говорить на суде всех тех слов, что она сказала.
Временами Роза вспоминала мост в саду Излера – за мгновение до того, как увидела нагую Журавлеву в лодке. Вспоминала темные тягучие воды внизу, и их манящий покой. Что, если она тогда все же успела перегнуться через перила и броситься вниз?..
В православии самоубийство – великий грех. Все самоубийцы попадают в ад.
Но у иудеев ада нет. И у Розы ада не было – не заслужила. Вместо ада у нее жизнь, которую она не жила, а доживала, каждый свой день в мыслях возвращаясь в прошлое. Прошлое тоже не было особенно счастливым, но, какое бы ни было, Роза жила именно в нем.
Часто, глядя в окно на вечно серый Петербург, Роза думала, что если сейчас же уйдет из этого дома – в никуда, далеко, хоть бы и на Черную речку – то ее никто и не хватится. Наоборот, ее муж только вздохнет с облегчением.
Может быть, Роза и ушла бы. Да не успела – поняла, что в тягости.
Беременности она была не рада. Ребенок навсегда привязывал ее к нелюбимому мужу, к дому, который так и не стал родным. Ребенок не позволял и помыслить о том, чтобы уйти! Родился мальчик. Роза все смотрела на него, смотрела и ждала, когда проснется в ней хоть что-то похожее на нежность. Так и не дождалась. Это ужасно, Роза самой себе боялась в том признаться, но она так и не смогла полюбить малыша. Он был живым напоминанием, что ее первенец должен был быть сыном Шмуэля – а не этого чужого и неприятного ей человека…
Василий Николаевич назвал мальчика в честь своего батюшки, но тоже не радовался сыну. Морщился, что мелковат, не в их породу. Сын у Василия Николаевича уже был – любимый старший сын, наследник. Денис. Все, что делал муж Розы – все делал для Дениса. Он и на брак на этот, со всех сторон неприглядный для себя, пошел лишь затем, чтобы будущее любимого сына обеспечить.
А вот с Сашенькой, дочкой, дело обстояло несколько
