Тебя зовут на плотины!»
Рафф сейчас же ушел, и, как тетушка Бринкер уже говорила, она тогда в последний раз видела его в здравом уме.
В тот день, когда Ханс искал работу в Амстердаме, а Гретель, управившись с домашними делами, бродила в поисках щепок, сучков – вообще всего, что годится на топливо, тетушка Бринкер, сдерживая волнение, подала мужу часы.
«Глупо было бы ждать дольше, – говорила она впоследствии Хансу, – если одно слово отца могло объяснить все. Какую женщину ни возьми, всякой захотелось бы узнать, как попала к нему эта вещь».
Рафф Бринкер долго вертел и перевертывал часы; осмотрел их блестящие полированные крышки, потом привязанную к ним, аккуратно выглаженную черную ленточку. Но он как будто не узнавал их. Наконец он проговорил:
– А, помню! Ты так усердно натирала их, вроу, что они блестят, как новый гульден.
– Да, – сказала тетушка Бринкер, самодовольно кивнув.
Рафф снова посмотрел на часы.
– Бедный малый! – пробормотал он и задумался.
Тетушка Бринкер не вытерпела.
– Бедный малый! – повторила она слегка раздраженным тоном. – А как ты думаешь. Рафф Бринкер, зачем я здесь стою, хотя мне нужно прясть, если не затем, чтобы побольше узнать от тебя про эти часы!
– Да ведь я давным-давно рассказал тебе все, – спокойно ответил Рафф, удивленно глядя на нее.
– Вовсе нет, ничего ты мне не рассказывал! – возразила ему жена.
– Ну что ж, если нет… Впрочем, все это нас не касается… так и не будем говорить об этом, – сказал он и грустно покачал головой. – Пока я так долго был мертвецом на земле, бедный малый, чего доброго, в самом деле умер. Да и не мудрено: плохой был вид у несчастного!
– Рафф Бринкер! Если ты так обращаешься со мной, хотя я с тобой нянчилась и столько от тебя вытерпела, с тех пор как мне стукнуло двадцать два года, то это прямо стыд и позор! – закричала тетушка Бринкер, густо краснея и задыхаясь.
– То есть как это я обращаюсь с тобой, Мейтье? – промолвил Рафф все еще слабым голосом.
– «Как это»? – проговорила тетушка Бринкер, передразнивая его голос и манеру говорить. – «Как это»? Да так, как обращаются со всякой женщиной, после того как она поддерживала мужчину в беде, после того…
– Мейтье!
Рафф наклонился вперед, протянув руку. Глаза его были полны слез.
Тетушка Бринкер бросилась к ногам мужа и стиснула его руки:
– О, что я наделала! Мужа своего до слез довела! А ведь и четырех дней не прошло, как он вернулся ко мне! Посмотри на меня, Рафф! Рафф, мой родной, мне так жаль, что я тебя огорчила! Но ведь я прождала десять лет! Тяжело мне так ничего и не узнать про эти часы. Я больше не буду спрашивать, Рафф. Вот что: мы их запрячем подальше, раз они вызвали нашу первую ссору после того, как Господь только что вернул тебя мне.
– Я был дурак, что разревелся, Мейтье, – сказал Рафф, целуя ее, – а ты имеешь право узнать все. Но мне казалось, что говорить об этом – все равно что выдавать тайны умерших.
– А тот человек… тот парень… о котором ты говорил, – он умер, ты так думаешь? – спросила она, взяв часы, но все-таки присаживаясь у его ног на конец длинной скамейки и готовясь слушать.
– Трудно сказать, – ответил он.
– Он был очень болен, Рафф?
– Нет, болен он не был, насколько я знаю, но расстроен, вроу, очень расстроен!
– Может, он сделал что-нибудь дурное, а? – спросила она, понижая голос.
Рафф кивнул.
– Убил кого-нибудь? – прошептала жена, не смея поднять глаза.
– Да, что-то в этом роде, но его словам.
– Ох, Рафф… ты меня пугаешь!.. Расскажи подробнее… ты говоришь так странно… и весь дрожишь. Я должна знать все.
– Если я дрожу, вроу, это, наверное, от озноба. На моей душе, слава богу, нет греха!
– Выпей глоток вина, Рафф… Вот так, теперь тебе лучше. Ты говоришь, он совершил какое-то преступление?
– Да, Мейтье, кажется, убийство; так он сказал мне сам. Но я этому никогда не поверю. Такой хороший малый – лицо молодое, честное… ну вот как наш сын, только не такой смелый и прямой.
– Да, понимаю, – сказала тетушка Бринкер негромко, опасаясь, как бы муж не перестал рассказывать.
– Он наткнулся на меня совершенно случайно, – продолжал Рафф. – До этого я никогда его не встречал, а лицо у него было такое бледное, испуганное, каких я в жизни не видывал. Он схватил меня за локоть и говорит:
«Мне кажется, вы честный человек»…
– Да, и тут он не ошибся! – с жаром перебила его тетушка Бринкер.
Рафф посмотрел на нее растерянно:
– На чем это я остановился, вроу?
– Парень взял тебя за руку, Рафф, – сказала она, с тревогой глядя на него.
– Да, вот именно. Я с трудом подбираю слова и все вспоминаю, как в полусне, знаешь ли…
– Ишь ты! Да и не мудрено, бедняга, – вздохнула тетушка Бринкер, поглаживая его по руке. – Не будь у тебя от природы столько ума, что и на дюжину бы хватило, никогда бы к тебе не вернулся рассудок… Значит, взял тебя парень за локоть и сказал, что ты на вид честный человек – как же иначе! А что потом? Это днем было?
– Нет, перед рассветом… задолго до утреннего звона.
– Это было в тот самый день, когда ты расшибся, – сказала тетушка Бринкер. – Помню, ты пошел на работу примерно около полуночи… Ты остановился на том, что он взял тебя за локоть, Рафф.
– Да, – продолжал муж. – Вот даже сейчас его лицо так и стоит у меня перед глазами… такое бледное и растерянное. «Подвезите меня немного вниз по реке», – говорит он. А я тогда, помнишь, работал далеко на линии, что в стороне Амстердама. Я сказал ему, что я не лодочник. «Дело идет о жизни и смерти, – говорит он. – Подвезите меня только несколько миль… Вот он, ялик, не на замке; но я ведь не знаю – может, его хозяин бедный человек, а мне не хотелось бы грабить бедняка!» Может быть, он выразился и не совсем так, вроу, – ведь все это я помню смутно, как сон. Ну, вот я и повез его.
Проплыли мы миль шесть или восемь, и тут он сказал, что дальше побежит по берегу; а я спешил пригнать лодку обратно. Перед тем как выскочить на берег, он говорит, а сам чуть не всхлипывает: «Я могу довериться вам… я сделал… Бог свидетель, что неумышленно… но человек умер. Я должен бежать из Голландии».
– А как все это случилось,
