в республиках. Армяне вцепятся в горло азербайджанцам, что в итоге приведет к Карабахскому конфликту. ОМОН начнет дубинками гонять народ на митингах. Тотального дефицита пока еще нет, но его предшественник, дефицит локальный, уже ощущается вовсю. Короче, опять придется пожить в китайском проклятии «Не дай вам бог жить в эпоху перемен». Хотя, на самом деле это проклятие — фейк, китайцы о нем ничего не знают, а ноги растут из поговорки с Британских островов. Так что не страшно.
От ворошения памяти чуть заныла голова. Моё кислое выражение лица не укрылось от орлиного взора Геннадия Андреевича. Пришлось признаваться, что голова заболела. Чуть-чуть. Сейчас пройдет. Не смотря на мои заверения, мне снова померяли давление, заставили глазами последить за пальцем перед носом, проверили координацию движений, сунули в рот таблетку анальгина и, потушив верхний свет, уложили на диван, при этом отобрав газету.
Не успел я как следует заскучать, как начали подтягиваться врачи очередной смены, бросая любопытные взгляды. Я и без напоминаний понимал, что тут лишний и уже прикидывал, как бы половчее исчезнуть. В этом помог Геннадий Андреевич. Справившись о моем самочувствии, вручил стул и попросил подождать в коридоре. С облегчением переместился поближе к посту медсестер. Там Света уже трепалась с подружками о ночном визитере. Пришлось включатся в беседу. Народу в коридоре прибавилось: просыпающиеся больные совершали утренний моцион. Потянуло табачным дымом. Сдавшая смену Светлана засобиралась домой, в смысле, в общагу. Еле успел узнать у нее фамилию, кому книгу Чейза передавать.
Примерно без пятнадцати восемь меня дернули назад в ординаторскую. Находившееся там двое мужчин в белых халатах снова провели осмотр, начиркали какие-то бумаги и один из них увел меня в детское отделение, по дороге объясняя, что сейчас надо сдать анализы. Заявил, что в одеяле на голое тело ходить дальше не намерен. Пусть вещи ищут. Будут вещи — будут анализы. Нет — заявление на имя главврача о краже. И не волнует на каком этапе моя одежда исчезла. Док попытался надавить возрастом и авторитетом, но тут я уперся рогом. Потом вообще хрен что найдешь. Да и шастать, закутавшись в одеяло — удовольствие ниже среднего. Пообещал выгнать из больницы в чем есть — с радостью согласился, сказав, что таких клиентов как я, на Почтовой 39 ждут с распростертыми объятиями. Видать, адрес городской прокуратуры был доктору знаком, так как он резко поскучнел и подселил меня к двум обалдуям примерно моего биологического возраста, а сам исчез. Познакомились с пацанами, в двух словах объяснил обстоятельства моего появления, после чего один продолжил рассказывать другому сюжет фильма, который он недавно смотрел в видеосалоне в Москве. Прислушавшись понял, что парень посмотрел какой-то третьесортный гонконгский боевик. Где все прыгают, визжат и машут руками с ногами. Там вообще сюжеты бывают? Одежду искали до обеда, так что завтрак я пропустил. Но нашли. И школьную форму, и обувь, и даже куртку с шапкой. А после обеда приехала мама…
Она скончалась, когда мне было семнадцать. Рак. Химиотерапия эффекта не дала, оперировать не стали — поздно. В больнице держать тоже побрезговали. Выписали умирать по месту прописки. Погасла быстро, как свеча. Хотя и намучалась до этого. Девяносто третий — девяносто четвертый год. Пиздец в стране достиг своего апогея. В тех условиях купить дозу наркоты, причем любой, было ни в пример легче, чем достать рецепт с красной полосой. Поход в поликлинику за таким рецептом ни разу не проходил спокойно. Это всегда были вымотанные нервы, сорванное горло, и лютое желание спалить тут все к херам собачьим вместе с персоналом. После получения рецепта начинался не менее увлекательный квест под названием «а теперь найди аптеку, где этот рецепт смогут отоварить». Жуть.
Я смотрел на полноватую женщину, вошедшую в палату, с таким родным лицом и не мог поверить глазам. Хотя и знал, что здесь она жива и относительно здорова. Какое-то сильное, нежное чувство поднялось из глубины груди, заставив выпрыгнуть из кровати и бросится навстречу, распахнув руки.
— Мама!!!
Добежать, обнять и прижаться щекой к такому тёплому и родному…
— Мама!
И больше никогда не отпускать…
— Мама…
Мягкие руки сомкнулись на плечах, огородив от всех проблем, погладили по волосам. Непередаваемое чувство блаженства и эйфории! Навсегда бы остался в этом маленьком, защищенном мирке.
— Стас, что тут с тобой делали?
— Ничего. — пискнул я.
— Может быть, тогда отпустишь? — поинтересовалась мама.
— Нет. — ответил я, прижимаясь еще сильнее.
— Стас, ну это в конце концов неприлично. Мальчики смотрят.
— Плевать. — лаконично ответил я.
— Так, Станислав, хватит.
Если мама называла меня полным именем — это означало преддверие бури, которая может грянуть в любой момент. Если поименование включало в себя фамилию и отчество — значит пора рыть окоп полного профиля, запрыгивать внутрь, надевать каску и начинать молится всем богам, чтобы пронесло.
Вообще-то явное выражение чувств в нашей семье не поощрялось. А попытки распустить нюни всегда нарывались на вопрос «ты мужик или тряпка». От попытки наябедничать открещивались «мужчина сам должен решать свои проблемы». И в то же время поддерживались общечеловеческие ценности «драться нехорошо, конфликт надо уметь решать словами», «девочек обижать нельзя» и прочее. Как раз на этом этапе моей жизни одна директива вошла в конфликт с другой, что привело к проблемам.
— Так что с тобой произошло? — мамины руки крутили меня в разные стороны, а глаза разглядывали внимательно и требовательно.
— Ничего. — ответил я и, чувствуя, как защипало во носу, вывернулся из ее объятий и бегом направился в коридор — Я сейчас!
Добежал до туалета, включил воду и начал усиленно умываться холодной водой. Блин, чуть не разревелся. Сорокалетний мужик! Или это реакция одиннадцатилетнего тела? Надо будет держать себя в руках. Успокоившись, вышел наружу. Там меня уже ждали.
— И что это было? — спросила мама.
— Не обращай внимания. — отмахнулся я.
— Точно? Мне сказали, что у тебя кровоизлияние в мозг. Я чуть с ума не сошла! Еще и в палату не пускали!!!
— Мам, успокойся. Ошиблись. Нет никакого кровоизлияния. — начал я ее успокаивать.
— Да?
— Ага. Если бы было что-то серьезное — я бы сейчас в кровати лежал.
— Вообще-то да. —
