Мои слова упали во внезапно наступившую тишину. Потом люди заговорили тише, и можно было расслышать:
— Братья, сестры… братья, сестры…
Метров двадцать мы шли по траншее, затем вступили в последний на нашем пути подвал. Он был пуст. На полутемной лестнице, которая вела на улицу, сидел белобородый поляк. Старый солдатский мундир с крестами мешком висел на его худых плечах. На коленях у старика лежала охотничья двустволка. Ее треснувшее ложе было стянуто проволокой. Услышав наши шаги, старик обернулся и кивнул головой в сторону подвала:
— Я вот дежурю пока… Нельзя никого на улицу выпускать, здесь стреляют… А может, там и нет никого?
Он пристально присмотрелся, остановив взгляд на моих погонах, затем встал.
— Ваше благородие… Кто вы такой? — торопливо, смешивая польские и русские слова, спросил он. — Неужто русский?
— Русский летчик… капитан! — ответил за меня Юзеф. — Вы, дедушка, караульте строже.
Старик вытянул руки по швам, выпятил грудь:
— Слушаюсь, пане плютоновый![21] — с неожиданной силой, по-солдатски четко ответил он. Потом улыбнулся, сунул руку в карман и показал нам сухарь: — Это ваш, советский, с неба…
Он был очень истощен и, казалось, потерял всякое представление о жизни, утратил грань между прошлым и настоящим. Именно это на минуту пришло мне в голову, когда я увидел его мундир и старые медали. Но тут же почувствовал, что ошибся. Я был свидетелем чего-то гораздо более сложного и значительного. В дни смертельного голода и губительного огня, видя несчастья своей родины, старик взял в руки оружие. Он собрал в своей памяти все, что в его прошлой жизни было связано с солдатской стойкостью, самоотверженностью. Кто и зачем поставил его на этот никому не нужный пост? Кто знает! Может быть, он сам решил оставаться тут под огнем, чтобы охранять «гражданских людей»?.. Старик был военным до мозга костей и выполнял свой долг…
Мы поднялись по ступенькам и вошли в подъезд. Дверь косо висела на одной петле.
Юзеф вдруг прикрыл рукой глаза:
— Пятый день света белого не вижу. Все больше по подземельям… Только рассветает, а мне сейчас так глаза резануло, будто уже полдень…
Улица была завалена грудами кирпича и камня. На самую высокую кучу нелепо взгромоздился и прочно стоял на ножках стол — самый обыкновенный обеденный стол, закинутый туда взрывом. Из-за ближних развалин часто бил миномет. То и дело рвались мины. Через улицу перебегали группки людей… Я видел, как бежала с чемоданом, держа за руку мальчика лет семи, высокая женщина в мужском долгополом пальто. За ней, согнувшись под тяжестью сундучка, спешила старушка в старомодном коротеньком пальто и высоких ботинках на шнуровке. Они скрылись в подъезде какого-то дома, который глядел на улицу пустыми глазницами окон.
Разглядывая исковерканные стены домов, я думал: «Как тут найдешь Дмитрия?»
Помню, что несколько раз повторил это про себя, и мысль о Дмитрии помогла мне побороть тяжелые впечатления от увиденного в пути, собрать волю. Я решительно шагнул из подъезда.
Мы пересекли улицу, то и дело спотыкаясь среди обломков. Следовало бы перебегать от укрытия к укрытию, но бежать я не мог — долгий переход по подвалам и траншеям вконец измучил меня.
— Ложись! — крикнул я по-русски, заслышав быстро нарастающий свист мины.
Мы бросились на землю. Острые камни впились мне в ладони, в колени, в щеку. В ту же секунду над самым ухом провизжали осколки, по затылку прошла горячая волна, а за ней по спине забарабанили мелкие камешки… Пронесло!..
Перейдя улицу, мы опять очутились в подземной траншее и проползли по ней метров двести до подвала. Встретившиеся нам повстанцы сказали, что мы находимся под домом, который накануне заняли фашисты. К сожалению, выбить их не удалось: у повстанцев не было ни гранат, ни взрывчатки.
— А вдруг именно на этот дом упал Дмитрий? — с волнением произнес я.
— Вряд ли, — ответил Юзеф. — Здесь весь верх снесло взрывом…
Снова подвалы и переходы. Мы подходили к самому краю обороны одного из участков майора Сенка. Навстречу все чаще попадались небольшие группы повстанцев.
— Это тоже наши, — сказал Юзеф.
Некоторые по разговору угадывали во мне советского человека, и при свете фонарика я видел на их лицах радостное любопытство. Другие проходили стороной, не разглядев в полутьме подвала незнакомую форму.
Кого мы ни спрашивали — никто ничего не знал о Стенько, а тех, кто его искал, не повстречали…
Когда мы вновь остановились у выхода на улицу, то попали в расположение одного отряда, где Юзеф нашел своих друзей. Между ними завязался оживленный разговор. Я отошел к двери, в которую вносили двух бойцов, раненных на баррикадах, и попытался узнать о Дмитрии. Нет, и эти не знали ничего…
— Послушайте, товарищ капитан! Да что же это делается? — крикнул Юзеф, подбегая ко мне.
Его собеседник, грузный немолодой поляк в кожаной куртке, увитый пулеметными лентами, тоже подошел к двери. От возмущения и гнева лицо его передергивалось, губы дрожали.
— Пане капитан! Мы хотим, чтобы вы знали, что у нас творится. Офицер из буровского штаба говорит, что нельзя сеять панику, но я говорю правду. Здесь находится взвод Армии Людовой… Гитлеровцы бьют по нашему участку без передышки, а по соседству, где наших нет, как по заказу, хоть бы одна мина упала… Не иначе как какая-то сволочь сговорилась с гитлеровцами!
— Верно, верно! — поддержал командира невероятно худой повстанец в очках и в пыльной, измятой фетровой шляпе. — Тут явно пахнет изменой. Когда советские самолеты сбрасывают груз, то его старается забрать личная охрана Бура или патрули его службы безопасности. Куда они все это девают? Ведь мы от них ничего не получаем… Сволочи, мало того, что лишают нас оружия, но еще у населения пищу изо рта вырывают!.. Сами жрут до отвала, а стреляют просто так, для потехи…
С естественным волнением слушал я поляков. То ли от возбуждения, то ли от усталости, но именно в это время я особенно резко почувствовал, как болят у меня ушибленные рука и нога. Боль физическая сливалась с душевной, и мне было очень тяжело. В голове упорно билась мысль: «Надо как можно скорее найти Дмитрия…»
Мы шли по улице. Видимо, это была торговая улица — кое-где на стенах еще сохранились вывески. Забравшись на развалины большого дома, мы огляделись вокруг.
В подворотне какого-то огромного здания увидели толпу стариков, женщин и подростков. У каждого была какая-нибудь посудина. Чего ждут эти люди здесь, на улице, которая все время обстреливается? Ведь от магазинов остались только вывески.
