Капитан шел, и издали было видно, что он улыбался, и эта улыбка на его медном от загара лице, его светящиеся радостью глаза отвечали на немой вопрос команды. Санька, опережая других, побежал навстречу.
— Нам доверили. Пойдем первыми! — Лукин произнес слова, которые с надеждой ждали моряки, и повернулся к штурману. — Бензин слили?
— Час назад.
— Все в сборе? — капитан снял фуражку, вытер носовым платком вспотевший лоб.
— Так точно!
— Тогда по местам.
Долгий торжественный гудок оглушил причалы и окрестные чащобы. Самоходка, деловито пофыркивая, медленно отчалила, постепенно убыстряла ход, а за кормой на потемневшей воде стлался серебристый след.
Город уплывал назад, в дымчатые голубые сумерки. На высоком мысу еще светлели дома, в которых то там, то здесь вспыхивали желтым светом окна. Из тонкой трубы рыбзавода тянулся темный шлейф дыма. А самоходка шла дальше по широкому устью Иртыша. Мимо проплывали группы деревьев, стоявшие из-за разлива в воде, и, как бы провожая баржу, чуть шевелили ветвями. По берегу широко шагали телеграфные столбы.
Самоходка, описав большую дугу, заходила навстречу сильному течению Оби, главной сибирской реки. Санька стоял зачарованный, схватившись руками за бортик. Перед ним открывалась неоглядная даль, которая невольно покоряла своей невиданной ширью и неторопливой мощью. Обские воды были значительно темнее по сравнению с иртышскими, буро-рыжими от торфяника. Сильная прозрачная струя быстро таяла в темных водах, лишь слегка, как казалось Саньке, высветляя их.
Вдали по правобережью зеленым плоским горбом тянулась дремучая таежная гряда, чем-то напоминая косматую спину медведя, хозяина здешних мест. Она как бы сторожила Ханты-Мансийск. Санька подставлял легкому ветру разгоряченное лицо и ощущал, как воздушные упругие руки гладили шершавую кожу, трепали белесый чуб, шевелили воротником форменки.
— Любуешься?
Рядом с Санькой встал пожилой дизелист, дядя Ипат.
— Ага. Красотища какая!
— Ты впервой тут?
— Впервой! — признался Чекаш.
— Счастливый ты! В первый рейс, и за таким грузом. На всю жизнь память. Я вот, ежели с самого начала брать, пятый десяток при корабельной машине… При разных погодах приходилось ходить по Иртышу и Оби, на старых галошах и новых паровиках… Всякого насмотрелся, навидался, было и такое, что и вспомнить противно. Но каждый раз, как выходим с Иртыша на Обь-матушку, все обиды забываешь, сердце отчего-то обмирает, и весь как бы наполняюсь музыкой, словно в праздничный день. Тут мы с тобой, если с понятием подходить, посередине России плывем… А кругом, на сотни верст, нехоженая тайга, до самой полярной тундры лежит-простирается. Медвежье царство. Сколько там богатства разного на земле и под землею ждет не дождется человека!..
Санька слушал дядю Ипата, поддакивал, соглашался и во все глаза смотрел на первобытно-могучие воды, которые широким морем текли в мировой океан. Смотрит не насмотрится, дышит свежим воздухом, настоянным на травах и смолистой хвое, и не надышится. А вокруг в этот почти полуночный час светлынь ясная от раскрытого неба, от водной глади, от розового свечения на открытых плесах и заливных лугах. Лишь у крутого правобережья, под тенью горба той таежной гряды вода казалась атласно черной.
А пожилой моторист рассказывал о жизни на реке, о рыбах и охотниках, издавна промышляющих в здешних местах, о хантах и манси. В его рассказе мелькали названия поселков и разных прибрежных мест, а то и просто отдельных юрт: Тегенские, Лапорские, Тугор-Цурские, Медянские, Ханы-Мужи, Кармас-Поел, Тут-Вож, Шварские… Одни поселения только летние, другие — зимние. Санька слушал и смотрел в далекие берега, где зеленоволосые березки, как девчонки, задрав подола юбок, вошли в воду и застыли. Ни огонька, ни избушки, ни юрты. Темная кромка таежных дебрей, глухомань…
— Чекашов, к капитану!
Санька встрепенулся, одернул форменку и пружинистым шагом поспешил к командиру самоходки, стараясь на ходу угадать причину внезапного вызова. Зазря капитан в такой поздний час кликать не станет.
В капитанской каюте Чекашов увидел второго штурмана. Заметив Саньку, капитан жестом пригласил его подойти поближе и продолжал:
— За нами вслед вышли восемь самоходок, да четыре баржи толкают буксиры. А мы — первые! Как оркестр в праздничной колонне… Доверие нам большое, подкачать никак невозможно. Верно, ребята?
— Верно, Николай Петрович!
— Так вот я вас и вызвал, как редколлегию стенгазеты. Дело серьезное. В Усть-Юган начальство прибудет, корреспонденты, кинохроника… Представляете? И мы подходим к причалу этаким утюгом… Праздник-то не только у нефтяников, а по всей Сибири. И наша самоходка должна иметь вид соответствующий. Вот и говорю вам, ребята, надо лозунг нарисовать.
— А какой?
— Ясное дело, о нефти. Освобождаю от вахты, — топайте, думайте, действуйте!
Лозунг придумали скоро. Капитану он понравился. Короткий и емкий, в трех словах — вся мысль. Но на чем писать? Чем писать? У второго штурмана, как редактора стенгазеты, было три листа чистой бумаги. Но бумага, даже плотная, все равно остается бумагой. Первый же порыв ветра ее сорвет… А у Саньки имелись лишь акварельные краски. Разве ими нарисуешь?..
Николай Хлянин притащил две банки сурика, густотертой красной масляной краски.
— Берите, краска что надо!
Станислав, второй штурман, предложил использовать обыкновенные простыни:
— Знаешь, на белом фоне такие буквы издалека и слепой увидит!
— Ты голова! Пошли к капитану.
Николай Петрович тут же приказал выдать три новые простыни. Расположились в красном уголке и принялись выводить аршинные буквы. Станислав чертил их с помощью, карандаша и линейки, а Чекашов разрисовывал суриком. Когда краска просохла, простыни вынесли на палубу. Укрепили их на капитанской рубке, и самоходка сразу преобразилась, приобрела праздничный вид. Огромные алые буквы соединялись в торжественно призывные слова:
«ДАЕШЬ СИБИРСКУЮ НЕФТЬ!»
2
Фарман Курбан-оглы Далманов летел на праздник в Усть-Юган сам. Его никто не звал, никто не приглашал. На его имя не слали телеграммы, не отправили пригласительного билета, даже не сообщили по рации о торжестве по случаю отправки первого танкера с промышленной нефтью.
О том, что такой праздник готовится, Далманов знал. Из таежной глухомани, где он создавал новый поселок и разбуривал землю, пристально и с щемящей болью в сердце следил за всем, что происходило в Усть-Югане. Газеты и радио сообщали подробности и афишировали предстоящее торжество, которое называли «историческим днем в судьбе Западной Сибири»…
Далманов не собирался лететь в Усть-Юган. Он не хотел быть незваным гостем на том пиру… Усть-Юган был сладким бальзамом и одновременно незаживающей раной в душе Фармана. Гордостью и горем. Здесь он познал самую большую радость, какая только может выпасть на долю геолога, и здесь же испил полную чашу горечи. Взлет и падение в пустоту. И снова — медленный подъем. Ох, сколько раз в отчаянии хотелось все бросить, послать к чертям и тайгу с ее смрадными испарениями, незамерзающими болотами, и буровые с их несмолкаемым грохотом, махнуть рукою на безрадостную жизнь, а заодно и на все местное геологическое начальство во главе с самим папой Юрой, хитрым и умным. Бросить да податься в большие теплые города, где работенка ему всегда будет обеспечена… Но усть-юганские дебри держали его сердце какой-то неведомой силой, побороть которую он так и не смог. И Фарман выдержал, выстоял наперекор всему, как тот старый кедр, что стоит на крутом берегу Оби, исхлестанный молниями и бурями, крепко вцепившись корнями в мерзлую землю.
Кедр — дерево, ему не так тяжело, как человеку. Человека изнутри мысли точат, да житейские бури швыряют посильнее штормовых порывов. Скомкают человека и понесут, как бумажку, как жухлый листок… В прошлом году Фарман чуть было не сорвался. Когда был напечатан Указ о награждении «за успехи, достигнутые в развитии геологоразведочных работ, за открытие и разведку месторождений полезных ископаемых». Заперся в своей холостяцкой квартире. Сдерживая волнение, по буквам перечел Указ, каждую фамилию, хотя знал, что своей там не встретит. Секретарь райкома загодя предупреждал. «Тебя в список даже не включали, так на бюро решили, — откровенно говорил Бахинин. — Сам понимаешь, у тебя сплошные выговоры, как черные хвосты в биографии. И по партийной линии, и по служебной. Да еще и развод…» Тогда Фарман лишь скупо улыбнулся в ответ. Что он мог ответить? Не включили так не включили. А вот сейчас захлестнула обида. Среди награжденных и секретарь райкома. Медалью «За трудовую доблесть».
«Поздравляю, Василий Павлович, с наградой!» — Фарман мысленно увидел перед собой сухое лицо Бахинина. — У вас анкета чистенькая. Ни выговоров, ни разводов!»
