– при малейшем намеке на неповиновение эта крупная рука неуловимо быстро отвесит такую пощечину, что в ушах зазвенит.
– Да, – быстро выдохнула она. – Мы его позвали. Он придет.
– Правда? – Равдан слегка наклонился к ней.
Он был проницателен, хорошо знал свою строптивую дочь и угадывал все ее попытки солгать.
– Истовое слово. – Рагнора заставила себя взглянуть ему в лицо, и у нее слегка закружилась голова, будто она и правда смотрела в глаза из Кощного Подземья. – Мы его встретили у Миродара в доме. Позвали завтра к нам в беседу, при Миродаре и всех его ближиках. И девки со мной были. За ним пойдут и со всей честью приведут. Если сам не передумает.
– Ну, смотри, – более мягким тоном, в котором можно было даже расслышать одобрение, ответил отец.
Равдан сделал шаг назад и стал расстегивать пояс: дело выяснено, можно и спать. Ведома встала и сняла прялку со скамьи. Все повторяется, думала она. Рагнора мало походила на нее во всем, кроме одного: как сама Ведома в юности враждовала со своим отцом, Сверкером, так теперь ее подросшая дочь враждовала с Равданом – главным предметом раздора между Ведомой и Сверкером, из-за чего тот и пустил слух, будто Ведома три года прожила у Кощея. Это была, как видно, их родовая доля, и Рагнора так же мало хотела повиноваться своему отцу, как ее мать когда-то – своему.
Укладываясь спать, Ведома косилась на Равдана. Он казался спокойным – поверил, что его воля выполнена. Но Ведома видела по лицу дочери: что-то не так. Та сказала не все, и здесь, как во многом другом, своя воля для нее важнее отцовской.
* * *
Проводив Остромиру на княжий двор, Дединка пробралась в девичью избу, где на полатях лежал ее простой постельник, набитый пухом рогоза, и одеяло из двух овчин. Ее никто не ждал со светом, и пришлось пробираться на ощупь, стараясь не шуметь, ни на что не наткнуться и никого не потревожить. Хлина, русинка-ключница, услышит и разворчится, завтра весь день будет поедом есть. Пробраться тихо для Дединки труда не оставляло: не в первый раз. В темноте она скинула свой мужской наряд – порты и короткую рубаху, и оделась в обычную, женскую, благо изба еще не остыла после топки. Переменила вязаные чулки на сухие и забралась на полати. Улеглась, укрылась и закрыла глаза. И тут… киевский гость как будто опять оказался перед ней. На сон оставалось мало времени: до света ей придется вставать и идти с другими челядинками доить коз и коров, делать сыр, сбивать масло, варить кашу для гридницы. Но как тут заснешь, если он все не уходит? Не отпускало чувство, что молодой киевский гость совсем рядом, стоит возле нее – а теперь уже и лежит, – смотрит в глаза и смеется, будто она – невесть какая потеха.
Зачем она позвала его на гулянья? Только ли наперекор Рагноре, которая еще утром ясно сказала: киянина не зовем? Не хочет – не надо, ее дело. И тем более стоило ли Дединке за него так радеть – напугал ее, чуть не задушил, наземь опрокинул, синяков наставил. Мать-земля, как она испугалась, когда он вдруг сорвал с нее пояс – так ловко, будто дело привычное. Забыла даже, что на ней мужское платье и он ее принимает за отрока.
Тянуло вслух засмеяться над нелепостью этого происшествия – оба они выставили себя в глупом виде, но это единение почему-то ее радовало. И радовало то, как он сам это принял – без досады и смущения. В один миг ей показалось, он хочет попросить прощения за то, что швырнул ее наземь, и он жалеет, что не может повиниться перед девкой такого низкого положения. Но истинного презрения, высокомерия княжеского родича она в нем не заметила, и эта простая уверенность поднимала его выше, чем могла бы поднять надменность. Вот у кого Рагноре бы поучиться себя держать…
Смеющееся лицо Торлейва стояло перед глазами, будто он как-то пролез под опущенные веки. При свете лучин в Миродаровой избе по этому лицу ходили тени, она плохо его разглядела, но эти же тени делали его очень красивым. Надо утром получше посмотреть, а то мерещится в нем сам Ярила…
Но глаза у него хоть и смеющиеся, а не злые. Чутье говорило Дединке: это человек добрый. Улыбка у него такая удивительная: он улыбается, а потом опускает углы рта, будто закрепляя понимание, и эта улыбка проникает прямо в сердце собеседника. А что такой смелый и ухватистый – так его род обязывает. Если он здесь, в чужой земле, себя не поставит как надо – могут и съесть…
Может, в этом дело? Оба они здесь, среди смолянских русов и кривичей, чужаки, только он с добра́ приехал, а ее неволей привезли. Он в союзниках не нуждается – или не знает, что нуждается. А она… Что он может для нее сделать? Вроде бы и ничего, но душу заполняло удивительное чувство: легкая, светлая, воодушевляющая радость. Она своим советом оказала ему услугу, и притом нужную – стоило видеть, как живо он за этот совет ухватился.
И какие у него все же говорящие глаза – только поймаешь его взгляд и уже кажется, знаешь, что он думает и хочет сказать.
Орча будет недовольна… Ну и пошла бы она к синему… Дединка чуть не засмеялась, лежа с закрытыми глазами: знатный жених приехал к Рагноре, а достался в пару едва ли не самой ничтожной из посиделиц[20]. Пусть и ненадолго.
Дединка засыпала с невольной улыбкой, уже чувствуя, что это приключение поставило ее над прочими девами Свинческа. Она – таль, мало что не рабыня, приведет на гулянья не какого-то там отрока, а самого знатного парня в Свинческе – брата Святослава киевского. Может, пара синяков того и стоила…
Глава 5
Утром, когда в Станиборовой гриднице подавали завтрак, Торлейв скоро заприметил среди челядинок Дединку. Сегодня, уже зная о ее существовании, он стал выискивать ее глазами сразу, как появились женщины, – почти сразу и нашел, и снова стало весело от воспоминаний о вчерашнем. С таким ростом ее было трудно не заметить: знать, раньше она пряталась. Сегодня на ней была девичья одежда: синяя понева с крупной белой клеткой виднелась из-под широкой, как мешок, белой шерстяной рубахи с треугольным вырезом под горлом, обшитой тонкой красной тесьмой. Мешковатая рубаха была туго подпоясана тканым красным поясом, что подчеркивало
