напыжились? А ну подвиньтесь, гостю сесть негде! Нам киевский гость честь оказал, а вы раздулись, как жабы. Заквакайте мне еще! Потеснитесь, ничего! Ботва, двигайся!
Она была здесь хозяйкой; переглянувшись, парни снова передвинулись, и Рагнора указала Торлейву на освободившееся место в самой середине, напротив стола.
– Потеснитесь, парни, это зверь важный – у него хвост бобровый! – крикнула Жаленья, та самая, что вчера ударилась в бегство, когда Дединка внезапно попала в полон.
Кругом расхохотались, а Торлейв и Дединка огляделись в удивлении: при чем тут бобровый хвост?
– Гляденка про старые посиделки рассказывает, – пояснила им Остромира, обернувшись от стола, где что-то резала на доске. – Про ее бабку.
– Да, мне рассказывала баба Журавина, – подтвердила Глядена – пухлая, как пшеничный каравай, оживленная и веселая девушка. И охотно начала с начала: – Она тогда была еще невестой, и вот пошла она на посиделки в другую весь, к материной родне. А была она молоденькая совсем, едва поневу надела, то была ее первая зима. Стали они с девками прясть, и тут приходят парни. Веселые такие – песни поют, шутят, девкам с ними весело. А бабка моя возьми веретено и урони. Наклонилась, чтобы поднять, глядь – а у всех парней из-под свиток волчьи хвосты висят! Напугалась она, шасть к двери, да и бежать. Прибежала к своей тетке, материной сестре, рассказывает. Та ей говорит: охти мне, девочка, как же ты живая выбралась! То ведь волколаки, они сейчас всех тех девок поедят! Побежала она людей звать, созвала мужиков, взяли они топоры да рогатины, пошли в ту избу. Да поздно, там уж нет никого – волколаки всем девкам шеи перегрызли, а сами ушли невесть куда.
Закончив, Глядена гордо выпрямилась и осмотрелась в тишине. Повесть ее имела успех: все поеживались, хорошо представляя себе страшных гостей из тьмы.
– Это могли быть вилькаи, да? – негромко спросил Торлейв у ближайшего к нему парня. – И девок они не поели, а иной какой урон нанесли?
– А ты откуда знаешь про вилькаев? – удивился тот. – Тебе Жданей, что ли, рассказал?
– Жданей?
Теперь Торлейв удивился. Потом сообразил: видно, уже все знают, что вчера он вместе со Жданеем пировал у Миродара и почти с ним сдружился. Свинческ – не Царьград, тут все на виду, и всем любопытно, куда он ходит и что делает.
– Нет, не Жданей. Прияна рассказала. Княгиня Прияслава. Я ведь здесь уже был, две зимы назад. А ты как раз был в лесу? – Торлейв прикинул возраст собеседника: лет восемнадцати.
Среднего роста, крепкий, тот держался уверенно, как человек, доказавший право стать взрослым. На продолговатом простом лице с маленькой темной бородкой выделялись черные, почти сросшиеся брови. Рубаха серой некрашеной шерсти была оторочена на вороте полоской узорного красного шелка, серые порты сшиты широкими, по варяжскому образцу, а главную принадлежность праздничного наряда составляли яркие красные обмотки. На шее железная гривна с маленькими «молоточками Тора», но на варяга парень не похож: видно, из местной ославяненной руси.
– В начале лета воротился, – с некоторым сомнением все же ответил тот. – А у вас в Киеве что… есть свои вилькаи?
– В Киеве – нет. Там парень как подрастет, ходит не в лес, а в поход. Меня на тринадцатое лето в Царьград отправили. На пятнадцатое – в Каршу. У моей матери там знакомцы остались, надо было навестить.
Торлейв улыбнулся, но не стал уточнять, по каким делам он навещал старинных знакомых Фастрид в хазарской Карше.
– Твоя мать, что ли, хазарка? – удивился собеседник, оглядывая его лицо, светлые волосы и глаза: на хазарина Торлейв никак не походил.
– Нет, она из кривичей псковских, из той же веси родом, что Эльга, наша княгиня. В Каршу она попала с моим отцом, несколько лет там жила, пока он в походах был. Я там и родился, в Карше. Шести лет меня мать в Киев привезла.
– Ты и по-хазарски знаешь? – Парень измерил его изучающим взглядом, прикидывая, может ли рождение в столь далеком краю возместить то, что гость не проходил перерождение из человека в волка и обратно, без чего мужчина здесь не считался достойным уважения.
– Знаю. И по-гречески еще.
– В Царьграде выучился?
– Нет, там же в Карше. Моя нянька была гречанкой. Мать со мной говорила по-славянски. По-варяжски – Бёрге Темнота, мой кормилец. Мать нарочно взяла мне кормильца из варягов, из старых отцовых людей, чтобы я знал язык моего отца. Его самого я никогда не видел, он погиб, когда мне было года три. А из хазар у нас челядь. Илисар у меня хазарин, он на княжьем дворе остался. Я в детстве путал, какие слова кому говорить.
– Какого ж ты племени? – Собеседник сам запутался. – Мы думали, ты киянин…
– Я – русь. – Торлейв двинул плечом, не видя в своем сложном происхождении ничего особенного. – Русь ведь, филос му, это не племя, русь – это дружина. А ты из каких?
Парень какое-то время смотрел ему в глаза, потом подал руку:
– Мы – смоляне. У меня дед из варягов был, но я его не видел даже, он рано умер. Я – Солонец. И Коростель, если что…
Торлейв улыбнулся, опустил углы рта, закрепляя понимание, и протянул ему свою. Новый друг сообщил не только «людское» имя, но еще и «лесное»: после выхода из вилькаев оно утратило волшебную силу и перестало быть тайной, но все же лесными именами друг друга звали по привычке только совместно бывшие в лесу, всю жизнь храня память былого братства.
– Ну, что вы там болтаете? – окликнула их недовольная Рагнора. – Успеете еще про леса поговорить.
– И правда! – согласился Торлейв. – Мы к девушкам пришли, а про девушек и забыли.
– А мне рассказывала мать, вот еще был случай, – продолжала Рагнора. – В одной веси на посиделки собирались в баню. Вот идут девки, смотрят, в овраге дохлая лошадь валяется. Одна девка и говорит ей: давай, кобыла, и ты к нам приходи! Вот сидят они, прядут, песни поют – не заметили, как полночь настала. Вдруг слышат шум, треск… дверь отворяется, входит та кобыла да и говорит человеческим голосом: зачем меня звали? Если, говорит, не скажете, я вас всех съем! Одна девка догадалась и говорит: чтобы съесть нас, сосчитай-ка сперва, сколько в этой рубахе ниток. Стала кобыла считать, а что сочтет, то зубами отхватывает. Отхватывает и говорит: вот досчитаю до конца, вас всех переем! Они сидят, дрожат, себя не помнят. И вот осталась одна только нитка – а тут петух пропел. Ну, говорит кобыла, ваше счастье! Плюнула
