Звонили профессору и секретарь суда, и помощник прокурора, и сам прокурор; но Карл, учитывая состояние жены, приехать категорически отказывался; он вообще в то время старался не отходить от нее ни на шаг.
* * *
Выручил всех малютка Александр, которому, вероятно, тоже хотелось совершить первое важное дело своей жизни именно в 2000 году.
Когда немного утихли первые восторженные чувства по поводу того, каким сын родился крепким, здоровым, красивым, умным и до чего он похож на отца, и счастливые родители потихоньку начали осознавать окружающую их за стенами родильного отделения лучшей частной больницы действительность, Аделаида сама сказала Карлу – поезжай; заодно и наших проведаешь.
И он согласился.
В своем нынешнем состоянии души не то что в Россию – на Луну полетел бы, не задумываясь, если б Аделаида вдруг выразила желание получить в качестве новогоднего подарка камешек из кратера Тихо Браге.
Тем не менее показания на суде Карл дал четкие, подробные, грамотные.
Сбить его с толку адвокаты не сумели, и утром двадцать девятого декабря Филину был вынесен достойный обвинительный приговор.
Все наконец вздохнули с облегчением, и сам преступник тоже.
В колонии, где ему предстояло провести определенное (Филин надеялся, что не слишком большое) время, условия были вольготнее, нежели в переполненном следственном изоляторе.
Вечером же двадцать девятого декабря Карл приехал в школу, где с помощью завхоза, на короткий, правда, срок, ввел в заблуждение все учительское сообщество. Да уж, сюрприз Екатерины Алексеевны удался на славу!
А ведь это было еще далеко не все.
Праздничная ночь едва перевалила за середину.
* * *
Манечка, танцующая с сияющим, словно самый дух праздника, Карлом, сначала увлекла его за елки, окружавшие сцену, а потом, через пустую, темную и холодную кухню – в коридор и наверх по боковой лестнице, в директорский кабинет, который отперла своим ключом.
Здесь она усадила профессора на новый кожаный диван (подарок родительского комитета к последнему Дню учителя), длинный, широкий и мягкий, села рядом и крепко взяла Карла за руки.
Он вернулся мыслями из палаты в светло-пастельных тонах, где в маленькой кроватке сопел и причмокивал его сытый и довольный сын, а рядом, застегивая халат на полной груди, стояла Делла, все еще немного усталая и бледная после родов, и улыбнулся Манечке.
– Карл, я тебя люблю! – твердо и решительно заявила Манечка.
– Я тоже тебя люблю, – удивился он, – но…
Манечка сжала его ладони, закрыла глаза и потянулась к нему.
* * *
И ничего не произошло.
Карл молча смотрел на нее своими темными глазами, самыми прекрасными и выразительными из всех, виденных Манечкой в жизни, то ли синими, то ли серыми, как грозовое море, и в его взгляде была нежность, была теплота и было понимание.
Но не было страсти и не было к ней, Манечке, желания.
А ведь она в этот праздничный вечер оказалась хороша и привлекательна как никогда.
Любой мужчина при виде ее легко и с удовольствием потерял бы голову и дал бы выход своим первобытным инстинктам – прав был физрук, глубоко прав!
Но, с другой стороны, права оказалась и завхоз.
Не то чтобы Карлу совсем не были свойственны первобытные инстинкты, этого мы не можем и не станем утверждать – да вы бы нам и не поверили.
Просто они оказались надежно, и теперь уж навсегда, укрощены волей.
Карл отнюдь не забыл историю с юной Саддхой, а он ведь не из тех, кто дважды наступает на одни и те же грабли.
Самое же главное заключалось в том, что ему сейчас не нужны были никакие другие женщины.
Карл чувствовал себя счастливым с женой, которая родила ему сына и которую он упорно называл Деллой. Аделаида оказалась достаточно умной женщиной, чтобы не спорить с ним ни по этому, ни по другому какому поводу, и господин Роджерс просто не желал для себя ничего лучшего.
В общем, у первобытных инстинктов, даже искусно маскирующихся под симпатию, теплоту и понимание, не было никаких шансов.
* * *
– Но почему? – горько спросила Манечка, отвернувшись от Карла. – Жалко тебе, что ли?
– Ты сама знаешь почему.
– Я – не знаю! – буркнула заупрямившаяся Манечка. – Ты – мужчина, я – женщина, мы нравимся друг другу, и мы здесь одни! Почему нет? Назови мне хотя бы одну причину!
Теперь уже не Манечка держала его за руки, а он ее – ласково, осторожно, успокаивающе поглаживая длинными музыкальными пальцами ее запястья и одновременно удерживая на безопасном расстоянии от себя.
– Я могу назвать тебе три, – предложил Карл.
Манечка негодующе фыркнула и попробовала вырваться.
С тем же успехом она могла бы попытать счастья с камнем или железом – если можно представить себе, что камень или железо обладают способностью удерживать ваши руки столь мягко и бережно.
Манечка тяжело вздохнула и приготовилась слушать. Ничего другого ей просто-напросто не оставалось.
– Я люблю свою жену, – сказал Карл.
– Но ведь она далеко, а я – здесь, рядом! – воспрянула было духом Манечка, но он невозмутимо продолжил:
– А к тебе – помнится, я однажды уже говорил об этом – я отношусь, как…
– Да знаю, знаю! Как к сестре! Вот выдумал тоже…
– Не совсем так, – мягко возразил Карл, и Манечка снова подняла голову.
– Я говорил о том, что ты очень похожа на мою старшую дочь…
Манечка снова сникла.
– И, наконец, последняя по списку, но не по значению, как говорят англичане, причина – твой муж.
– Муж? – Манечка непонимающе взглянула на Карла.
– Ну да. Ты, понимаешь ли, замужем. Кстати, Андрей прекрасный человек. И он очень любит тебя.
– С чего ты взял? – хмуро поинтересовалась Манечка.
– Ну, как же? – удивился Карл. – Это же очевидно. Хотя бы потому что ради тебя он не только согласился надеть нелепый женский костюм, как его… ах да, Снежной Девы…
– Снегурочки, – машинально поправила Манечка.
– Да, спасибо, Снегурочки. Не только согласился надеть этот костюм, но и высидел в нем целый вечер на глазах у всех…
– Ты говоришь так, будто он совершил какой-то подвиг, – фыркнула Манечка.
– Ну, в какой-то степени, да, – кивнул Карл. – Можно расценить это и как подвиг. Такому человеку, как Андрей, очень нелегко поступиться собственной гордостью и выставить себя смешным на всеобщее обозрение.
Манечка задумалась.
– Я очень рад за тебя, – серьезно сказал Карл. – И за Андрея тоже. У тебя с ним все будет хорошо, можешь мне поверить. И, раз уж так получилось… вообще-то я собирался отдать это позднее, но…
Он отпустил Манечкины руки и встал.
– Никуда не уходи. Я быстро.
