Читаем без скачивания Четвертый крестовый поход - Джонатан Филипс

Во время пребывания крестоносцев в Константинополе они встречались с представителями народов, о которых никогда прежде не знали. Однажды во время визита знати к императору во дворец прибыл король Нубии. Робер де Клари с интересом говорит о его черной коже — будучи уроженцем Северной Франции, он едва ли когда-нибудь встречал жителей стран, расположенных к югу от Египта. Еще большее любопытство рыцаря вызвал крест на лбу короля. Царевич Алексей официально приветствовал гостя, как приличествовало его королевскому достоинству, и представил крестоносцам. При помощи переводчиков они поняли, что король оказался в Константинополе в качестве паломника. Он сообщил, что его земли находятся в ста днях пути от Иерусалима. Он оправился в путь с шестьюдесятью спутниками, пятьдесят из них погибли, не дойдя до священного города, а теперь в живых остался только один. Посетив Константинополь, этот неустрашимый путешественник собирался направиться в Рим, оттуда в Сантьяго-де-Компостела в Северной Испании, а затем вернуться в Иерусалим, чтобы там умереть: такое место упокоения вполне подходило для столь набожного и преданного паломника. Крестоносцы узнали, что все нубийцы — христиане, и после крещения ребенка клеймили знаком креста. Странник показался удивительным во всех отношениях, и Робер де Клари отмечает, что «на короля смотрели с нескрываемым интересом».[438]

В последующие дни, когда спало напряжение, крестоносцы начали вести себя как паломники или туристы. Они по мосту или на лодках перебирались в город и знакомились с его дворцами и церквями. Константинополь представлял собой настоящую духовную сокровищницу. Виллардуэн с трудом мог поверить, что в городе находится такое количество реликвий, «столько же, сколько во всем остальном мире», — писал он с восторгом.[439] В суровых и благочестивых воинах вид такого количества реликвий, тесно связанных с жизнью Христа, как, например, частицы креста и крестный венец, расположенных в богатейших хранилищах, пробуждал благочестивое настроение. Они благоговели перед святынями и благодарили Господа за то, что он позволил им достичь таких мест. Святыни напоминали им и о конечной цели кампании — освобождении земель Христовых. Кроме религиозных откровений, не забывались и дела торговли. Венецианцы активно воспользовались коммерческими выгодами своего нового положения в городе.

Несмотря на мир, установившийся после снятия осады, крестоносцы все же относились к грекам с некоторым недоверием. Пытаясь обеспечить большую безопасность крестоносцев, французы и венецианцы потребовали разрушить большой участок городской стены (по Роберу де Клари — примерно в 320 футов). Столь явное открытие внутренних частей Константинополя стало еще одним резким напоминанием о непрошеном присутствии гостей.[440]

У крестоносцев была возможность обдумать свои достижения, поставить в известность об успехе родственников в Европе и различные заинтересованные стороны на Западе. Как воспримет их действия папа римский? Иннокентий писал крестоносцам в конце июня, явно давая понять, что не желает нападения на Константинополь, исключение могут составить только особые обстоятельства и разрешение от него или его легата. Он напомнил о своем неприязненном отношении к дожу и его людям, повторив венецианцам, что они продолжают быть отлученными от церкви. Папа выразил надежду, что крестоносцы исправят свое поведение — ибо в противном случае будут не «кающимися грешниками, но обманщиками, поскольку кающийся, который возвращается к оставленному греху, подобен псу, возвращающемуся к своей блевотине».[441]

Несмотря на недоверие к венецианцам, в другом письме того же времени Иннокентий выказывает понимание того, что для продолжения крестового похода необходима гибкость. Он разрешает крестоносцам отправиться на Левант на венецианских кораблях, несмотря на то, что таким образом воины будут пользоваться судами отлученных от церкви. Однако если люди дожа еще не покинут их к моменту начала войны, крестоносцам не следует сражаться вместе с ними, иначе они рискуют поражением. Господь не станет милостиво взирать на сражения отлученных, а крестоносцы могут пострадать вместе с ними. Неприязнь Иннокентия к дожу была настолько сильной, что он даже позволил крестоносцам напасть на венецианцев, если те будут мешать экспедиции. Он также позволил им забрать из Византии достаточное количество продовольствия, пока его можно добывать, «не причиняя вреда людям».[442]

Несмотря на попытки Иннокентия руководить крестовым походом, возможности дистанционного управления в средневековом мире были весьма ограничены, и зачастую к моменту прибытия его указания совершенно устаревали.

Его письмо от десятого августа, написанное почти месяц спустя после сдачи Константинополя, было написано смиренным тоном. Он знал, что экспедиция направилась в Византию, и скорбел по поводу того, что крестоносцы совершенно забыли о святынях Святой Земли.[443]

Эти письма дают нам некоторое представление о настроениях Иннокентия в тот период, показывают его недоверие к византийцам, заботу о государстве крестоносцев и беспокойство по поводу направления, избранного экспедицией; крестоносцы должны были сделать попытку переубедить папу римского. Послание графа Гуго де Сен-Поля является самым детальным из сохранившихся писем, отправленных на Запад после июля 1203 года. Оно демонстрирует взгляд крестоносца на недавние достигнутые успехи. Сохранились не менее четырех копий этого письма, почти наверняка были отправлены и другие, которые ныне трачены.

Гуго, как одному из лидеров крестового похода, имелось что сказать. Новость об изменении маршрута экспедиции начала распространяться по дворам Западной Европы и, в зависимости от того, как подавалась информация, крестоносцы могли рисоваться в очень мрачных тонах. В августе 1203 года, сразу же после победы, убедившись в божественном одобрении решения отправиться в Константинополь, Гуго вполне мог воспользоваться прекрасной возможностью рассказать о событиях со своей стороны. Кроме прекрасного описания осады глазами очевидца, письмо француза рассказывает о высоких моральных качествах крестоносцев и резко осуждает тех, кто покинул армию за время ее продвижения. Его точка зрения — интересная смесь воззрений искреннего христианского воина и благородного рыцаря. Важно, что в письме предстают мысли человека, по-прежнему стремящегося к основной цели экспедиции — к Иерусалиму. Не возникает ощущения, что Гуго изначально собирался покорять Константинополь, скорее он и его, товарищи рассматривали это как вынужденный путь к достижению главной цели — освобождения земель Христовых.

После описания падения Константинополя Гуго обращается к критике тех, кто оставил крестовый поход: «Хочу особо заметить, что Стефан де Перш, Рейно де Монмираль, Ангерран де Бове… Симон де Монфор… и настоятель из Во[-Серне] со своими судами отделились от флота. Они стремились к Иерусалиму… и покинули нас и нашу армию, когда мы находились в смертельной опасности».[444] Наряду с необходимостью отвечать на критику в словах Гуго чувствуется и искренний гнев на решение оставить экспедицию и действовать по своему разумению.

Возможно, за попыткой превознести дожа Дандоло в большей мере скрывается дипломатическая необходимость: «Воистину необходимо похвалить венецианского дожа, который, принимая непростые решения, оказался благоразумным, рассудительным и мудрым». На Западе многие люди, например, папа Иннокентий III, да и некоторые из крестоносцев, такие, как Гунтер из Пайри, считали, что жадные венецианцы действуют только из стремления к наживе. Однако с точки зрения графа Гуго де Сен-Поля превосходное руководство Дандоло и его мудрые советы были достойны всяческой похвалы. Его доводы являют собой попытку повлиять на враждебное отношение к дожу.

Основную часть послания Гуго посвятил оправданию отклонения крестового похода в Константинополь. Он уже отмечал причины, по которым царевич Алексей должен был оказаться на престоле, а также сделанные им финансовые предложения, но основную и самую «славную» причину он приберег для заключительной части письма:

«Мы старались преуспеть в делах Христовых с божьей помощью, чтобы Восточная церковь, возглавляемая Константинополем, вместе с императором и всей империей воссоединилась бы с Римским понтификом, …признав себя дочерью Римской церкви. Пусть она и в будущем со склоненной головой благочестиво подчиняется ей, согласно доброму установлению. Сам патриарх, стремящийся к этому шагу, обращался с прошениями к Римскому престолу, чтобы стать под его омофор. Он вместе с императором присягнул нам в этом священной клятвой».