глаз закрыт повязкой.
Стою у койки. Я будто снова в военной больнице в Японии.
Донлон открывает здоровый глаз и замечает меня. Он слишком слаб, и говорить не может.
Я поднимаю его руку с койки и пожимаю ее пехотинским рукопожатием.
Прошел день после демонстрации за мир в Лос-Анджелесе, и вот я стою на грунтовой дороге перед домом Ковбоя в Канзасе.
Здесь, посреди огромного океана пшеницы, среди золота на земле и голубизны в небе над головой, воздух чист, и тишину нарушают лишь удары крыльев и щебетанье стаек воробьев. На какой-то миг война представляется мне черным бредом, каким-то кошмаром из сна.
Но даже здесь, в Канзасе, твердо стоя на американской земле, я вижу лицо Ковбоя за мгновение до того, как я прострелил его голову. Он передал мне «Кабанов», и он верил, что я буду стоять на защите жизни каждого морпеха в отделении, даже если мне ради этого придется сдохнуть, даже если ради этого придется похерить другого морпеха. Жалко только, что этим морпехом оказался он. Он мне нравился. Это был мой лучший друг.
В кошмарных снах раз за разом я вижу эту сцену. Ковбой лежит на земле, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, вырвала прочь его десны.
Каждую ночь наступает момент, когда Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, а я выпускаю короткую очередь из «масленки», и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и прорывается наружу через затылок, выбивая смоченные мозгами куски волосатого мяса...
Когда убьешь кого-нибудь - он навеки твой. Когда погибают друзья - тебе уже никуда от них не деться. Я как дом с привидениями; во мне живут другие люди. Каждый раз, когда мне снится Ковбой, этот кошмарный сон завершается страшным пролитием крови, и я просыпаюсь в холодном поту, мне хочется вопить, но я боюсь выдать свою позицию.
А сейчас я на другой стороне планеты, и о насиль-
ственной смерти тут каждый день не думают. Я в канзасских полях, где погода - бог, а зреющая пшеница -сама жизнь.
Если верить ржавому почтовому ящику, родители Ковбоя живут в старом доме на колесах «Уиннебаго». Дом на колесах похож по форме на разрезанную буханку хлеба, и выкрашен так, чтоб еще сильней на нее походить.
Я ступаю ногой на треснувший шлакоблок, который тут вместо крыльца. Стучусь в алюминиевую дверь, конь Ковбоя смотрит на меня из загона и фыркает.
Женщина открывает дверь и приглашает меня войти.
Родители Ковбоя - фермеры. У фермеров обязательно принято приглашать гостей поесть - обычная норма гостеприимства. Не принять приглашения неприлично.
Я был Ковбою другом, и потому мама готовит его любимое блюдо: чили с местными техасскими приправами производства «Гордон Фаулере». В блюде полно всяких острых мексиканских штук.
Когда мы усаживаемся за стол, мистер Ракер предлагает мне прочесть молитву.
Я склоняю голову и произношу: - Благодарим тебя, Отец небесный, за то, что даровал нам пищу сию. Даруй нам сил телесных в славе твоей. Аминь.
Муж и жена Ракеры говорят: - Аминь.
Едим.
Я вытаскиваю из своей сумки шляпу,- Вот,- говорю.- Надо, думаю, вам отдать.
Мистер и миссис Ракер глядят на шляпу. Она выцвела на солнце, истрепалась, продырявлена осколками, и столько втерлось в нее красной кхешаньской глины, что и не отмыть. На нем все так же красуется черно-белый пацифик.
Миссис Ракер мотает головой._
И в голосе ее сквозит холоп™ о сворит она,
у тебя остается. Р°я. Пусть
Я засовываю шляпу обратно в сумку.
—К нам капитана прислали,-говорит миссис Ракер.-
Он на солнце сильно обгорел. Я ему лосьона дала, чтобы смазал. Такой был милый молодой человек, разговаривал так вежливо. «Пропал без вести, тело не найдено»,-ВОТ что он нам сказал. Он сказал, что им было известно наверняка, что Джонни погиб, только тела не нашли»
Ничего не отвечаю. Думаю о том, что после того что моя пуля проделала с головой Ковбоя, даже найди его тело - все-равно бы пришлось отправлять его домой в мешке с ярлыком «останки, осмотру не подлежат»
Мистер Ракер говорит: - А где живут твои родители?
Я отвечаю:
— В Алабаме, сэр.
— Фермерствуют?
— Так точно, сэр, у нас было сто шестьдесят акров под арбузы, но папе пришлось пойти на работать в разрез, уголь добывать. Он умер, пока я был во Вьетнаме. Мне бабушка письмо прислала. Говорит, у него удар был. Я думаю, к работе в разрезе он так и не привык.
_ Страшное время,- говорит мистер Ракер.
_ Так точно, сэр. Страшное время.
После ужина мистер Ракер в выцветшей серой рабочей рубахе усаживается в кресло-качалку и курит трубку, смотря через очки в стальной оправе на мерцающее пластмассовое полено в электрокамине. Запах дыма из трубки вкусен, и напоминает мне о Дровосеке.
Мы с миссис Ракер усаживаемся на софе. Софа местами красная, местами черная, вся в пузырях, страшненькая такая. Миссис Ракер показывает мне соболезнования от корпуса морской пехоты. - Генерал, что был
командиром у Джонни, такой внимательный - нашел время нам написать. Джонии у них, наверное, на очень хорошем счету был.
Я читаю письмо:
Уважаемые господин и госпожа Ракер:
От имени офицеров, сержантов и рядовых Первой дивизии морской пехоты позвольте выразить Вам мое глубочайшее сожаление и самое искреннее сочувствие в связи со смертью Вашего сына, сержанта морской пехоты США Джона Ракера.
И, хотя вряд ли слова могут утешить Вас в этой величайшей потере, я надеюсь, что Вам станет легче, если Вы узнаете, что Джон погиб смертью храбрых, служа своей стране и корпусу.
Прошу писать мне когда угодно, готов оказать Вам любое посильное содействие.
Искренне Ваш, Подпись генерала, командира дивизии.
Я не рассказываю миссис Ракер о том, что все соболезнования пишутся по одному образцу. Когда я был военным журналистом и тащил службу в информационном бюро в Дананге, я печатал их дюжинами, сам же и подписывал, подделывая подпись генерала. В одиночку никто и никогда не смог бы подписывать письма с той же скоростью, с какой гибли наши солдаты.
Миссис Ракер вытаскивает из толстой пачки писем, перетянутых желтой ленточкой конверт. Миссис Ракер говорит: - А вот это пришло через две недели после того, как нам сказали, что Джонни больше нет.
На конверте, на том месте, где должна быть марка -штамп «БЕСПЛАТНО». Внутри - написанное от руки
на писчей бумаге
