осторожны с тобой были, какое-то время, что ты, ну, в общем, что у тебя с головой неладно.
Я говорю:
— Ебаные шакалы...
Мать поражена.
— Джеймс! Не смей говорить такие слова в моем доме!
Не успеваю ответить, как входит Сисси. Она нацепила мою Серебряную звезду на рваную белую футболку.
— Сисси,- говорит Ма.- не лезь в вещи Джеймса!
Сисси дефилирует вокруг стола.- А я такую красивую синюю коробочку в мусорном ведре нашла! А в ней - вот эта брошка блестит.
Сисси обнимает меня.
— Можно, я возьму, Джеймс?
Я говорю:
— Забирай.
— Насовсем?
— Насовсем.
Сисси целует меня в щеку, как целовала Сонг,- Ты самый лучший братик.
Она ухмыляется,- Хотя других-то у меня и сроду не бывало.
Она усаживается за стол и любуется блестящей брошкой.
— Передай картошки, пожалуйста,- говорит Бабуля.
Обри рыгает, после чего передает наконец миску с вареными картофелинами, которые похожи на гранаты. Бабуля ставит миску перед Сисси,- Кушай, девочка. У тебя целый день впереди, успеешь еще наиграться с геройской медалью Джеймса.
Кровь в телевизоре - приятного красного оттенка, яркая, а не темная. Я размышляю: вот если бы кровь из этого мертвого мальчонки просочилась через лампы, провода и транзисторы, и начала бы капать из-под экра-
на на пол, светилась бы эта кровь электрическим светом как живая? И была бы она такая же слишком красная? И кто-нибудь, кроме меня, смог бы это увидеть?
Сисси слушает голос за кадром.
Когда похоронные репортажи на экране безо всякого перехода сменяются рекламой пива, Сисси спрашивает: - Джеймс, а что такое напалм?
Обри прерывает ее. Он говорит: — Знаешь кого-нибудь из этих армейских?
Сисси сгоняет муху с жареного цыпленка.
Я говорю: - Нет.
Обри откусывает здоровенный кусок мамалыги. -Никак не пойму тебя, сынок. Уж если ума не хватило в колледж какой-нибудь поступить, мог бы закосить по-другому.
Он поднимает чашку с кофе, наливает кофе в блюдце, дует на него, охлаждая, потом отхлебывает из блюдца,-Мне так сдается,- говорит он.- Развели тебя дурачка, когда туда отправили.
Он улыбается, очень дружелюбно.
— Без обид.
Мое молчание воодушевляет Обри на продолжение.
Он говорит:
— Мы с твоей мамой все тут обсудили. Так порешили’ нам сдается, так будет по-христиански: ты, конечно, поживи тут недельку-другую - да хоть три, если надо -за это время и на работу на хлопковой фабрике устроишься, и жилье себе в городе подыщешь.
Гляжу на мать, сидящую напротив,- Ма?
Мать отводит взгляд, тискает руками передник. -Джеймс, в этом доме теперь Обри хозяин. Нам нелегко пришлось, папа твой скончался, и все такое. Тяжко нам было. Правительство перестало платить за то, что мы арахис не сажали. Живем лишь на те крохи, что от стра-
ховки отца твоего остались. Пока Обри на землю покупателя не сыщет. Мы теперь очень бедно живем.
— Пора взрослеть, сынок,- говорит Обри,- Ты там на службе привык как сыр в масле кататься, на наши налоги жировать, но халява кончилась. Пора уж и понять, что надо на ноги становиться, жить как мужчина.
Ма поднимает глаза.
— Но мы все гордимся тобой, тем, что ты на войне вел себя как герой.
— Да не герой я, Ма. Неправильная эта война.
Объясняю подоходчивей:
— Это грех, Ма. Война во Вьетнаме - смертный грех.
Мать глядит на меня так, будто я только что ей пощечину отвесил. Потом говорит:
— Ну, откуда мне об этом знать? Я знаю только то, что президент Никсон по телевизору говорит. А он, наверное, знает, что делает, а то б и президентом не был.
Я говорю:
— Этот идиот Никсон ни черта не знает про Вьетнам. Ма поджимает губы.
— Ну, думаю, знает все-таки лучше тебя.
— Папа мне поверил бы. Он бы понял, что я не вру.
— Ох, да знаю я, что ты не лжешь, Джеймс. Может, немного запутался, вот и все. Ты же дома. Пора забыть, что было за океаном. Просто представь, что ничего не было. Выбрось это из головы.
Бабуля говорит:
— Потише там, Пэрлин. Не дергай Джеймса. Оставь его в покое. Его так долго не было, все воскресенья собрать - месяц наберется, а ты сразу цепляться к нему.
Обри говорит:
— Те, что поумней, откосили.
Он подтирает тарелку с фасолью клинышком маисового хлеба. Продолжает:
— И тебе надо было откосить.
Я перегибаюсь через стол и цепко ухватываю Обри за горло. Грубо говорю ему:
— Ебало свое завали, хуесос ебаный, и не смей мне вообще указывать, блять.
Обри говорит:
— Нарываешься на неприятности, сынок.
Он заносит руку для удара.
Сисси вскакивает из-за стола и хватается за поднятую руку Обри.
— Стой! Не вздумай бить Джеймса!
Обри отвешивает Сисси пощечину.
Крепко ударил.
Сисси делает шаг назад, ей не то, чтобы очень больно, но она поражена.
Я гляжу на мать.
Мать говорит:
— Обри теперь тебе как отец, Джеймс. И имеет полное право наказывать Сесилию.
Обри говорит:
— Ты, сынок, мать послушай. Ты нос-то высоко не задирай. Может, и тебе по морде шлепнуть? Быстро в себя придешь!
Я говорю Сисси:
— С тобой все нормально, Колосок?
Сисси кивает, утирает слезы. На ее бледной щеке -четкие очертания красного следа от руки Обри.
Я говорю Обри:
— Еще раз тронешь сестру - убью.
Обри отшатывается, говорит матери:
— Вот видишь, Пэрлин? Говорил же тебе - вернется домой злой как собака бешеная.
Мать говорит, поднимаясь из-за стола: - Господом клянусь, истинно верно.
Думаю о том, что надо бы из Обри сердце на хер вырвать. Вместо этого наклоняюсь и вынимаю из шляпы «Токарев». Загоняю патрон в патронник. Говорю Обри: - Бери пистолет. Бери пушку, черт возьми, не то я хрен тебе отстрелю!
Обри так напуган, что не может и пальцем шевельнуть.
— Бери пистолет, говнюк. Резче!
Обри дико напуган, он забирает пистолет из моей руки.
— А теперь поднеси его к голове.
Мать хочет что-то сказать, но я говорю:
— Заткнись, Ма. Просто заткнись, блять.
Снова обращаюсь к Обри:
— Поднеси пистолет к голове, или я тебе его в жопу засуну!
Делаю шаг к Обри, угрожая применить к нему силу.
Обри подносит пистолет к голове.
— Хорошо. А теперь положи палец на спусковой крючок.
Обри медлит.
Я говорю, уже начиная выходить из себя:
— РЕЗЧЕ!
С огромной осторожностью Обри кладет палец на спусковой крючок. От него
