Читаем без скачивания Ответный удар - Гарри Тертлдав

«Интересно, продолжает ли Старейшина носить желтую звезду на груди, как того требовали нацисты в гетто?» — подумал Мойше.

Нет, не носит, с облегчением увидел он. Но место, где она была пришита, по-прежнему выделялось на твидовом пальто Рамковского.

Впрочем, Мойше забыл о подобных мелочах, когда увидел, что рядом с Рамковским устроился ящер. Русси показалось, что он никогда не встречался именно с этим инопланетянином — но они все так похожи друг на друга! У него возникло ощущение, будто у всех плакатов, сообщающих о его «преступлениях», выросли руки и указывают прямо на него.

Рамковский ткнул в него толстым пальцем.

— Тебе следует быть поосторожнее. Ты мог сильно пострадать.

— Да, Старейшина. Прошу меня простить. — Русси опустил глаза к земле, чтобы продемонстрировать скромность и одновременно помешать Рамковскому и ящеру разглядеть его лицо.

Инопланетяне с трудом различали людей — как, впрочем, и люди ящеров, но Мойше не хотел оказаться исключением из правила.

Ящер выглянул из-за тучного Рамковского, чтобы получше его рассмотреть. Его глазные бугорки начали вращаться — Мойше прекрасно помнил это движение!

— Что у тебя в мешке? — спросил ящер на приличном немецком.

— Пара кочанов капусты. — Русси хватило ума не сказать «недосягаемый господин», как его учили в Варшаве.

Зачем ящеру знать, что он знаком с порядками Расы?

— Сколько ты заплатил за капусту? — поинтересовался Рамковский.

— Десять злотых, — ответил Мойше. Рамковский повернулся к ящеру и заявил:

— Вот видите, Баним, как мы стали прекрасно жить, когда вы пришли к власти. Несколько месяцев назад капуста стоила во много раз дороже. Мы вам благодарны за помощь и сделаем все, что в наших силах, чтобы заслужить вашу благосклонность.

— Да, разумеется, — согласился с ним Баним.

Будь он человеком, Русси сказал бы, что в его голосе появилось презрение: разве можно испытывать что-нибудь иное к жалкому существу, в которое превратился Рамковский? Впрочем, ящеры, даже в большей степени, чем нацисты, считали себя расой господ. Может быть, Баним принимал подхалимство Рамковского как должное.

Рамковский показал на свои изображения, развешанные по стенам вокруг рыночной площади.

— Мы знаем свой долг, Баним, и трудимся изо всех сил, чтобы отплатить вам за заботу.

Баним повернул один глазной бугорок в сторону плакатов, а другой не сводил с Русси. Мойше приготовился швырнуть в его чешуйчатую морду капусту и броситься бежать. Однако ящер только сказал:

— Продолжайте идти тем же путем, и вы не пожалеете.

— Будет исполнено, недосягаемый господин, — ответил Рамковский на шипящем языке Расы.

Мойше изо всех сил старался не выдать себя, попытался изобразить на лице тупость и непонимание. Если он всего лишь обычный прохожий, откуда ему знать язык ящеров? Неожиданно Старейшина вспомнил о его присутствии.

— Отнеси продукты домой, своей семье, — сказал он, снова переходя на идиш. — Сейчас мы не голодаем, как раньше, но забыть лишения не просто.

— Вы совершенно правы, Старейшина. — Русси прикоснулся к полям шляпы. — Благодарю вас, Старейшина.

И поспешил прочь от экипажа, стараясь не бежать, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Холодный пот струился у него по спине, собирался под мышками.

Вслед за страхом пришел гнев. Рамковский безнадежно глуп, если рассчитывает произвести на кого-то впечатление разговорами о том, как «мы» голодали. Нельзя сказать, чтобы он сильно похудел, когда немцы бесчинствовали в гетто, а пропитание себе он добывал потом и кровью своих соотечественников евреев.

Но сейчас это не имело существенного значения. Главное, Русси удалось пройти весьма серьезную проверку. Мойше не удивило, что ящер его не узнал. Даже если бы Русси не сбрил бороду, инопланетянин вряд ли сообразил бы, кто перед ним.

Но Хайм Рамковский… Рамковский стал марионеткой ящеров, точно так же, как в свое время сам Русси. Мойше не сомневался, что Старейшина видел один из снимков или пропагандистских фильмов, сделанных Золраагом и его подчиненными в то время, когда Мойше с ними сотрудничал. Но даже если и так, он не связал того Мойше Русси с евреем в жалкой, поношенной одежде, несущим домой капусту.

— Очень хорошо, — вслух сказал Мойше.

Подходя к своему дому, он помахал рукой Ревену, который гонял мяч с другими мальчишками, стараясь избегать столкновений с прохожими. Перед войной дети гибли под машинами каждый день — играть на дороге было чрезвычайно опасно.

Сегодня Старейшина гетто Лодзи разъезжал по городу в запряженном лошадью экипаже, словно врач из девятнадцатого века, навещающий своих больных. Мойше знал, что единственной машиной с мотором владела пожарная станция. Люди передвигались на велосипедах или телегах, а чаще всего — пешком. Так что игра в мяч стала практически безопасной.

«Даже в самой ужасной ситуации всегда есть что-то хорошее», — подумал Русси.

Он отнес капусту домой. Увидев его покупку, Ривка страшно обрадовалась и только слегка поморщилась, когда Мойше сообщил ей, сколько за нее заплатил, из чего он сделал вывод, что на сей раз вел себя разумно.

— Что еще продавали на рынке? — спросила Ривка.

— Tzibeles — зеленый лук… но я не смог сторговаться на приличную цену и решил не покупать, — сказал он. Судя по выражению лица, Ривка ожидала, что он истратит все их деньги на одну ссохшуюся луковицу. — Мойше продолжал: — Но это не все.

И он поведал ей о плакатах со своей фотографией.

— Какой ужас, — вскричала Ривка, прежде чем он успел сообщить ей, в чем его обвиняют. Когда же он договорил, Ривка сжала руки в кулаки и выпалила: — Отвратительно!

— Да уж, — не стал спорить с ней Мойше. — Но на снимках я изображен таким, каким был раньше, а ведь я изменил внешность. Теперь меня никто не узнает. Я убедился в этом после того, как купил капусту.

— Правда? Как?

— Со мной заговорили Старейшина и ящер, сидевший в его экипаже. Ни тот, ни другой не сообразили, кто я такой, хотя мои фотографии расклеены по всей рыночной площади.

Русси говорил о случившемся так, словно происшествие было самым рядовым: он не хотел лишний раз тревожить Ривку; зато вдруг сам испугался — ужас, который он пережил там, на рыночной площади, вернулся.

Его страх передался и жене.

— Ну, что же, — сказала она тоном, исключающим какие-либо возражения, — теперь ты выйдешь из дома только в случае крайней необходимости — всякий раз, покидая квартиру, ты рискуешь жизнью.

Мойше не стал спорить, он только сказал:

— Я собирался сходить в больницу и предложить свои услуги. Население Лодзи — в особенности, евреи — нуждается в квалифицированной медицинской помощи, а персонала не хватает.

— Одно дело, если бы речь шла только о твоей собственной жизни, — сказала Ривка. — Но если тебя поймают, Мойше, они схватят и нас с Ревеном. Сомневаюсь, что ящеры испытывают к нам нежные чувства. Ведь мы исчезли прямо у них из-под носа, когда они собрались нас арестовать.

— Я все помню, — мрачно ответил Мойше. — Но после того как мы прятались в Варшаве, меня тошнит от одной только мысли, что придется снова сидеть взаперти.

— Лучше пусть тебя тошнит, чем пристрелят ящеры, заявила Ривка, и Мойше не нашел, что ей ответить. — В любом случае, ты же знаешь, я лучше тебя разбираюсь в том, что нужно покупать и за какую цену. Если ты будешь сидеть дома, мы сэкономим кучу денег.

Мойше понимал, что она совершенно права. Некоторое время назад он прятался в тесном бункере в варшавском подвале, а теперь оказался в заключении в квартире в Лодзи. Пережить можно и это. Но он успел почувствовать вкус свободы, и необходимость от нее отказаться причиняла мучительную боль.

Ривка внимательно изучила капусту, сняла несколько пожелтевших листьев и выбросила их. Вот еще один показатель того, насколько лучше они стали жить. В те дни, когда нацисты согнали евреев в гетто, старые, увядшие листья капусты считались деликатесом. То, что Ривка может позволить себе выбросить их, означало — семья больше не голодает.

Ривка нарезала остальную капусту и отправила ее вместе с картошкой и большой белой луковицей из стоявшей на полу корзинки для овощей в кастрюлю, где варился суп. Мойше подумал, что с удовольствием съел бы жареного цыпленка, или ячменный суп с говядиной и мозговыми косточками. Но на капусте и картошке можно продержаться долго, даже без мяса.

— Да, давненько… — пробормотал он.

— Что?

— Так, ничего, — ответил он, заставив себя вспомнить о витаминах и питательных веществах, содержащихся в капусте, картошке и луке.

Но человек ведь живет не только благодаря питательным веществам, в полезности которых убеждало Мойше его медицинское образование. Суп, несмотря на все усилия Ривки, оставался однообразно невкусным.