не читали! А там подробно обличается и сама опричнина, и те немыслимые злодеяния, которые были сделаны ужасным, обезумевшим Иваном!
Карамзин явно начинал нервничать. Его спокойствие давало видимую трещину под моим безжалостным напором.
В гостиной случилась небольшая, звенящая от напряжения пауза. Я выжидательно посмотрел на нашего августейшего арбитра, и Анна Павловна, чьи глаза горели неподдельным азартом, благосклонно кивнула мне головой, разрешая продолжить атаку. Я сделал глубокий вдох, собирая в кулак все свои исторические знания из будущего.
— Весьма интересно и то, что пишет ему в ответ сам Иван Васильевич! — парировал я, меряя шагами паркет. — Царь вопрошает предателя: «Зачем вы убили жену мою?». Он обличает боярство… Убийство первенца царского и его жены… И разве же мы, как люди просвещенные, не должны справедливо разделять периоды правления Ивана Четвертого⁈ Первоначально, до череды страшных предательств, он правил так мудро, как ни одному государю до него не удавалось, и ни в одном государстве такого подъема не было!
Я обвел взглядом завороженных слушателей, готовясь выложить свои главные козыри.
— А если уж вы так настойчиво говорите о том, что Иван Васильевич слишком многих казнил, то давайте ради справедливости вспомним про современницу его, так называемую королеву-девственницу, Елизавету Первую Тюдор. Ту самую, с которой, как принято считать, и начался великий взлет Англии! Интересная, доложу я вам, «девственница», у которой несколько раз за жизнь было официально зафиксированное и записанное в дворцовых документах некое загадочное «вздутие живота»! А спустя годы потом, совершенно внезапно, во Франции появляется молодой человек, который с бумагами в руках доказал изумленным французам, что является родным сыном этой самой непорочной Елизаветы! Но ладно, оставим это. Зато у нее была стальная политическая воля, и не нам судить о нравственности королевы, к которой, между прочим, в свое время сватался и наш Иван Четвертый.
Я перешел в решительное наступление, обрушивая на оппонента страшную европейскую статистику:
— Ну а что вы скажете мне насчет того неоспоримого факта, что эта же самая «великая» английская королева в ходе подавления одного из бунтов приказала безжалостно казнить и вывесить на виселицах вдоль дорог более тридцати тысяч человек за один раз⁈ Что вы на это скажете про французскую Варфоломеевскую ночь, в ходе которой примерно в то же самое время было зверски убито только в одном Париже около тридцати тысяч гугенотов⁈ А что сделали просвещенные датчане, когда пригласили шведов в Стокгольм поговорить о заключении новой унии? Они коварно убили абсолютно всех шведских депутатов, которые доверились им и прибыли на это собрание! Господин Карамзин, если мы отбросим эмоции и возьмем только лишь сухие цифры для сравнения, то уже может оказаться так, что правление Ивана, прозванного Грозным, было не таким уж и страшным!
— А что есть знаменитая опричнина⁈ — я накидывал и накидывал риторические вопросы, словно тяжелые пушечные ядра, намеренно не давая ни единой возможности опешившему Карамзину вставить слово и ответить.
Я прекрасно осознавал свое тотальное превосходство. В этом времени историческая наука была развита еще крайне скудно. Были доступны только лишь летописные сочинения и, если говорить уже о более-менее фундаментальных трудах, работы Василия Татищева. Михаил Ломоносов пытался еще что-то писать о прошлом раньше, другие авторы были, в том числе и приглашенные немцы, которые на свой лад переписывали русские истории.
Но у меня-то в голове, благодаря знаниям из двадцать первого века, был заложен такой колоссальный пласт информации, который еще наверняка даже не был исследован самим Карамзиным! Я точно знал, что на самом деле из себя представляла сложнейшая и многогранная эпоха Ивана Грозного.
— Опричнина — да, безусловно, это далеко не самая лучшая и светлая страница в нашей истории! — продолжал я громить мэтра на глазах у всего света. — Хотя, если отбросить мифы, опричники были не кем иным, как на скорую руку собранной личной гвардией государя. Да, это была гвардия, но не та, не приведенная Петром Великим в европейское разумение, которая нынче стройными рядами охраняет спокойствие нашей страны. Она была не такая благородная, не в расшитых золотом мундирах, какими нынче являются наши блестящие гвардейцы, а совсем другие люди. Жестокие дети своего сурового века! Те самые верные псы государевы, которые беспощадно подавили боярский бунт еще в самом его зародыше! Те, которые силой оружия не позволили удельным помещикам вернуться к старым, губительным порядкам раздробленности! И, наконец, это те самые оболганные вами опричники, которые плечом к плечу с земским войском сражались при Молодях с крымским ханом так отчаянно и яростно, что наголову разбили более чем стотысячное войско захватчиков!
Карамзин ещё что-то кричал, вновь и вновь взывая к сомнительным источникам: то к письмам перебежчика Курбского, то к запискам немецкого путешественника Сигизмунда фон Герберштейна, который, конечно же, в своих трудах нещадно поносил православную державу. Если почитать этого заезжего дипломата, то выходило, что мы здесь все были дикими и поистине ужасными зверями.
Я стоически выдержал эту внезапную истерику. Причём Карамзин, как оказалось (да я, признаться, знал это и раньше), был человеком чрезвычайно высокого мнения о себе. Он был настолько самовлюблённым, что органически не принимал никакую, даже самую обоснованную критику в свой адрес. Его выдержка таяла на глазах.
— А теперь, господа, давайте я вам скажу, что ещё происходило в ту эпоху, — спокойно, но веско продолжил я, перекрывая его возмущение. — Ливонию мы завоевали, Россия по праву победителя взяла ливонские земли. Но они подло предали все те соглашения, которые были между нами заключены, и попросились под руку: частью к Швеции, частью к Литве. И тем не менее, Россия неуклонно прирастала территориями! Чего стоит только взять Сибирь…
— Казаком Ермаком была взята Сибирь, а не Иваном! — резко перебил меня Карамзин, брызгая слюной, однако в этот раз никакого предупреждения о нарушении правил дуэли от Анны Павловны он почему-то не получил.
А светский народ в это время с огромным, почти нездоровым интересом наблюдал за всем происходящим. Особенно местной публике нравилось то, как выходит из себя всегда безупречный историограф Карамзин. Конечно, из сословной солидарности они будут на словах ему сочувствовать, и, возможно, позже почти каждый в этом зале скажет, что словесная дуэль была выиграна именно им.
Но ведь по факту это не так, и народ это прекрасно поймёт. А поняв, каждый из них потом втихую пойдёт в лавку и из любопытства купит сборник моих стихов. Тем самым они изрядно прибавят мне благосостояния, за счет которого я, когда придет время, смогу снарядить, может быть, даже и не один вооруженный отряд. И, кто
