гусар, услышав имя. Для него, человека чести и прямого сабельного удара, мои методы разведки были поперек горла.
Я промолчал. Не отреагировал ни единым мускулом лица. Просто молча крякнул, разминая затекшую спину, и поднялся.
Да, Федора была женщиной легкого поведения. Я бы даже сказал, предельно легкого. Классическая «маруха» из бандитских притонов. Она прибилась к нам еще прошлым летом, в 1811 году, во время раскопок в Тимерёво. Изломанная, пропащая девка, которая вдруг отчаянно не захотела опускаться на самое дно. На тот момент она искренне хотела покаяться, изменить жизнь, а я волею судеб стал для нее кем-то вроде сурового настоятеля монастыря, куда я собирал и брал под свое крыло всех этих раскаявшихся блатарей, воров и шлюх, находя им полезное для Империи применение.
Как бы там ни было, открытый на наши деньги шикарный трактир в оккупированном Могилёве, где полноправной хозяйкой теперь являлась Федора — это на данный момент бесценный кладезь стратегической информации по врагу. И если ради этой информации Федоре приходится доставать её прямо из теплой постели, которую она неизменно делит с болтливыми французскими, прусскими да польскими штабными офицерами, то…
То мне, как мужчине, это тоже глубоко омерзительно. Но как… в данном случае, — офицер разведки, я рассуждаю иначе: пусть будет так, если эта грязь спасает сотни, а то и тысячи жизней русских солдат.
Накинув шинель, я вышел из избы в стылую августовскую сырость. Сапоги чавкнули по раскисшей земле. Я направился в конец большой лесной поляны, служившей центром нашей секретной базы.
Федора была весьма симпатичной, яркой женщиной. Манкой, знающей себе цену. Но, конечно же, совершенно не в моем вкусе. Идя сквозь суетящийся партизанский лагерь, где чистили ружья и варили кулеш, я поймал себя на мысли, как же я смертельно тоскую. Как тоскую по своей семье. По маленькой дочке своей, Катюше… Война кругом, кровь, грязь, предательство. И если уж на этой войне и думать о женщине, чтобы не сойти с ума, то только о своей. Единственной.
Федора ждала меня у кромки леса, кутаясь в темную, не по размеру большую мужскую шинель. Лицо её в бледном свете пробивающейся сквозь тучи луны казалось осунувшимся и встревоженным.
— У тебя всё хорошо? — тихо, но жестко спросил я, подходя ближе и вглядываясь в тени вокруг. — Почему сама пришла в лагерь? Почему не прислала кого-то из связных? Рискуешь. Так и подстрелить на подступах могли.
Она нервно сглотнула, озираясь на сосны.
— Наполеон в Могилёве… — её голос дрогнул, сорвавшись на сиплый шепот. — Он был у меня в трактире. Твои «недоросли» из наружки уже проследили, где именно он остановился на ночлег… И я прознала, Войцех проболтался, куда дальше Наполеон пойдет. На Оршу.
Сказав это, Федора уставилась на меня широко распахнутыми глазами, с замиранием сердца ожидая реакции.
Да уж… Выбор, прямо скажем, не из лёгких. Как поступает обычный, рациональный человек, когда видит в небе роскошного, но недосягаемого журавля, имея при этом в руках крепкую, надежную синицу? Какой-нибудь прагматичный немец даже не взглянет вверх. Он опустит глаза и будет сосредоточенно думать, как лучше ощипать и откормить ту самую синицу, чтобы извлечь гарантированную выгоду.
Но я же не немец. Я русский офицер с душой нараспашку, помноженной на опыт человека из другого столетия. Я люблю, умею фантазировать и привык жить так, словно каждый день — последний. Я — за просчитанный, но смертельный риск. Взять или ликвидировать самого Корсиканца… От такой мысли кровь вскипала в жилах.
— Всё, что знаешь в деталях — расскажешь сейчас Петру, — рубя слова, скомандовал я, принимая решение, вопреки всей логике осторожности. — К себе в трактир больше не возвращайся. Заляжешь на дно на одной из резервных явок. Я прекрасно знаю, что теперь, вместе с французским узурпатором, по городу рыщут цепные ищейки Жозефа Фуше. Они чуют предательство за версту. Не нужно лишнего риска, ты свое дело сделала на отлично.
Оставив Федору на попечение адъютанта, я развернулся и зашагал обратно.
Вернувшись в жарко натопленную избу — ночи даже в августе здесь выдались на редкость стылыми, промозглыми, словно зловещий предвестник скорых и небывало суровых морозов, — я молча скинул шинель и тяжело посмотрел на Давыдова.
Денис Васильевич мгновенно отложил гитару. Вся его поэтическая меланхолия слетела в ту же секунду. Гусар прекрасно читал по моим глазам и понимал: сейчас прозвучит нечто архиважное. Он, конечно, брезгливо кривил нос от того, «какие» у меня информаторы, искренне считая, что один хуже другого. Но я, сознательно прибегал к помощи криминального дна: отъявленных воров, контрабандистов, проституток. Всех тех, кто, между прочим (чтобы хоть как-то облегчить свою душу и искупить прошлые грехи перед Богом и Родиной), соглашался работать практически без уговоров. И работали они блестяще.
— Наполеон в Могилёве, — бросил я в повисшую тишину. — Я думаю, в скором времени он направится в Оршу. Судя по всем агентурным данным, которые мы с тобой имеем на руках…
Я замолчал, уставившись невидящим взглядом сквозь Давыдова, в пляшущие блики огня на бревенчатой стене. В голове с бешеной скоростью вращались шестеренки тактического анализа. Нет, никаких логических противоречий в словах Федоры не было.
Обычно моя чуйка срабатывает безупречно стабильно, и это уже дважды спасало наш отряд от полного уничтожения. Один раз внутренний голос просто ни с того ни с сего завопил об опасности и предвкушении неминуемого провала. Мы экстренно свернули операцию, снялись с позиций, а на следующий день узнали, что не учли множества скрытых факторов: оказывается, сразу два полка отборных польских уланов генерала Рожнецкого в ту самую ночь неожиданно выходили нам прямо в тыл. Поляки даже не предполагали, что мы будем там, это была чистая случайность. Вот так бы и попались в клещи…
Впрочем, нас на мякине тоже давно не проведёшь и голыми руками не возьмёшь. Как-никак, под моим началом скрытый в лесах отряд из более чем шестисот сабель и штыков. Прекрасно обученный, мотивированный и вооруженный до зубов.
Особенно если учесть тот факт, что все эти схроны и базы я строил загодя. Последние полтора месяца до начала французского вторжения я практически жил безвылазно здесь, неподалеку, охраняя от лишних глаз всё то, что тайно возводилось в непролазных чащах белорусских лесов.
Тогда, в столице и штабах, меня мало кто понимал. Почти вся элита искренне считала — прямо как в известном мне трагическом сорок первом году считали наивные советские люди, — что война продлится пару месяцев, мы дадим одно красивое Генеральное сражение на границе, разобьем врага малой кровью на
