обученных, готовых на всё головорезов.
Семьсот против нас. Мой палец мягко лег на спусковой крючок. Охота началась.
Лес замер, затаив дыхание. Только холодный августовский ветер монотонно раскачивал верхушки вековых сосен, срывая с них первые желтые иглы.
Сначала появился звук. Низкий, вибрирующий гул сотен копыт, сливающийся с тяжелым скрипом рессор и лязгом амуниции. Земля мелко задрожала.
Я прильнул к окуляру прицела, стиснув зубы так, что заходили желваки. Из-за поворота грязного смоленского тракта, словно выплывая из серой утренней дымки, показался авангард. Поляки. Отборный уланский полк. Они шли плотной рысью, гордые, в своих высоких конфедератках, ощетинившись лесом смертоносных пик с трепещущими на ветру флюгерами. Жолнеры с презрительным прищуром вглядывались в чащу, мол, все это их, земля Ржечи Посполитой. Хрен вам!
А за ними, окруженная тройным кольцом личной гвардии в медвежьих шапках катила «она». Огромная, тяжелая императорская карета на высоченных рессорах, украшенная золочеными вензелями, чужеродным, вызывающим пятном выделявшаяся на фоне нищей белорусской наступающей как-то сильно рано осени. Окна были плотно зашторены. Внутри сидел человек, поправший Европу. Бог войны.
Они втягивались в низину, прямо в заботливо подготовленный нами огневой мешок.
Триста метров. Двести. Сто. Передние ряды уланов поравнялись с кривой, обгоревшей березой — моим ориентиром.
— Пора, — выдохнул я в никуда. И резко дернул шнур.
Лес раскололся пополам.
Земля на тракте вспучилась с первобытным ревом. Заложенные под колею фугасы — пуды пороха, перемешанного с рубленым железом, гвоздями и щебнем, — рванули одновременно. Ослепительная оранжевая вспышка на долю секунды затмила хмурое небо.
Авангард польских уланов просто перестал существовать. Людей и лошадей взрывом подбросило в воздух, разрывая на кровавые ошметки, смешивая с комьями дымящейся земли. Ударная волна с такой силой ударила по лесу, что с деревьев посыпалась хвоя, а меня едва не сдуло с ветки.
И тут же, не дав врагу опомниться, чаща изрыгнула огонь.
— Бей их! За Русь! — истошно, страшно, по-волчьи взвыл где-то внизу Медведь, бывший ярославский криминальный авторитет, а ныне как бы не лучший десятник-драгун.
Затрещали винтовочные залпы. Мои «птенцы» — бывшая басота, воры, которых я натаскивал в лесах, — работали с хладнокровием профессиональных мясников. Никакой пальбы наугад. Каждый выстрел выбивал из седел офицеров, знаменосцев, командиров эскадронов.
— Бум! Бум! Бум! — гулко ухнули из кустов наши сюрпризы.
Небольшие переносные мортирки, отлитые по моим чертежам, выплюнули в небо чугунные цилиндры. Они начали рваться прямо над головами мечущейся, смешавшейся в кучу кавалерии. Шрапнель! Смертоносный свинцовый дождь с визгом обрушился на гвардейцев, прошивая насквозь сукна мундиров, пробивая кивера и круша лошадиные черепа.
На тракте воцарился кромешный, первозданный ад. Ржание искалеченных коней, дикие крики раненых, густой, удушливый запах сгоревшего пороха и распоротых внутренностей затянул дорогу непроницаемым саваном.
Спрыгнув с дерева, я мягко приземлился на мох. Сквозь клубы сизого дыма я увидел, как императорская карета, чудом уцелевшая в первых залпах, внезапно рванула вперед. Кучер, весь в крови, безумно хлестал лошадей. Уцелевшие польские уланы сомкнули вокруг нее кольцо, пробивая пиками дорогу сквозь трупы своих же товарищей. Они уходили!
— Уходят! Корсиканец уходит! — зарычал Медведь.
Огромный, обросший густой бородой, в распахнутом тулупе, бывший бандит понял всё в одну секунду. Винтовку он отбросил — кончились патроны. Выхватив из-за пояса два тяжелых топора, Медведь с ревом раненого секача бросился наперерез летящей карете, прямо под копыта гвардейской конницы.
Два улана ударили его пиками одновременно. Я видел, как острие пробило ему бок, но Медведь даже не пошатнулся. Звериным рывком он срубил топором ногу одной из лошадей улана, и, когда та рухнула, прыгнул на запятки кареты.
Прогремел выстрел — французский гвардеец всадил ему пулю в грудь из пистолета. Медведь хрипло захохотал, харкая кровью. Последним, отчаянным усилием он дотянулся до коренной лошади кареты и вогнал топор ей прямо в шею.
Лошадь дико заржала, споткнулась на полном ходу и рухнула, ломая оглобли и увлекая за собой остальных. Тяжелая карета с диким скрежетом накренилась, колесо с треском отлетело, и экипаж рухнул в кювет. Медведь упал в дорожную грязь, раскинув руки. Он смотрел в серое небо, и на его изуродованном шрамами лице застыла улыбка человека, который наконец-то искупил все свои грехи.
Французы, рыча от ярости, бросились к карете, пытаясь вытащить своего императора. Но время для них уже истекло.
— Гусарыыы! Уррррааа! — разорвал грохот боя пронзительный, торжествующий крик Дениса Давыдова.
Из-за стены леса, ломая кустарник, вылетел усиленный эскадрон. Двести сабель, слившись в единую стальную лавину. Впереди, на вороном жеребце, летел Давыдов, без шапки, с горящими сумасшедшим огнем глазами. Они врезались во фланг дезориентированным французам. Звон стали о сталь, хруст разрубаемых костей, дикий казачий посвист. Партизаны начали методично, в рукопашной, вырезать остатки элиты Великой армии.
Я не смотрел на сечу. Я бежал сквозь дым, перепрыгивая через трупы, не выпуская из рук снайперскую винтовку. Глаза слезились от едкого порохового смрада.
«Где он? Где⁈»
Дверца опрокинутой кареты с треском отлетела в сторону. Из нее, опираясь на руки гвардейца, выбрался невысокий, полноватый человек. Знакомый всему миру серый походный сюртук (редингот) был испачкан в грязи. На голове — та самая легендарная двууголка.
Наполеон.
Его лицо было бледным как пергамент, но он не кричал. Он затравленно оглядывался, пытаясь оценить масштаб катастрофы, пока гвардейцы спешно подводили к нему чудом уцелевшую запасную лошадь. Еще секунда — он вскочит в седло, растворится в дыму, и миллионы людей снова сгорят в топке его амбиций.
Я рухнул на одно колено прямо в кровавую лужу посреди тракта. Скинул с плеча винтовку. Упор локтем в колено. Выдох.
Мир вокруг меня перестал существовать. Исчезли крики умирающих поляков, исчез лязг сабель Давыдова, исчез рев обезумевших коней. Осталось только перекрестие оптического прицела Карла Цейса, привезенного мной из далекого будущего.
Перекрестие легло на грудь императора. Нет. Если на нем кираса — пуля срикошетит. Выше.
Крест плавно скользнул по серому воротнику и замер точно на переносице Бонапарта, между его испуганно расширенных глаз. Я видел, как дрогнули его губы, отдавая какой-то приказ.
«Ничего личного. Просто ты пришел на мою землю».
Я плавно потянул спусковой крючок на себя.
Тяжелая отдача толкнула в плечо. Грохот выстрела потонул в общем хаосе, но сквозь дым я успел увидеть то, что изменило ход мировой истории навсегда.
Голова в двууголке резко дернулась назад, словно от удара невидимым кузнечным молотом. Знаменитая шляпа слетела в дорожную грязь. Наполеон Бонапарт, властелин Европы, гений войны и злой рок России, нелепо взмахнул руками, сломался пополам и мешком рухнул под копыта подведенной лошади.
Я медленно опустил дымящуюся винтовку. Мои
