Но вдруг за конвоем побежал сержант, сигналя первому грузовику и приказывая остановиться. Когда колонна затормозила, сержант пошел вдоль нее, громко выкрикивая три имени – так, чтобы услышала вся тысяча людей:
– Эти трое, следуйте за мной с вещами!
Гарри так удивился, услышав свое имя, что даже не сошел с грузовика.
– Эй, тебя же зовут, – подтолкнул его один из товарищей.
Гарри слез и положил вещевой мешок на землю у своих ног. Он видел, как еще двое вышвыривают из грузовиков свои пожитки. Он в последний раз оглянулся на восьмерых братьев по оружию, оставшихся внутри. Не пройдет и месяца, как трое будут мертвы, четверо – тяжело ранены и только одному удастся вернуться с войны без единой царапины.
– Рядовой Эттлингер, сэр! – Гарри отдал честь подошедшему к нему сержанту.
Сержант кивнул, вычеркнул имя из списка и дал колонне отмашку двигаться дальше. Грузовики покатили вдаль, а Гарри поднял свой мешок и поплелся обратно в казармы, не зная, куда и зачем его отправляют, но понимая, что не на фронт. Это было 28 января 1945 года, в его девятнадцатый день рождения. До конца своих дней Гарри будет считать этот день лучшим днем рождения в своей жизни.
Глава 25
После битвы
Ла-Глез, Бельгия
1 февраля 1945
В бельгийский Ла-Глез Уокер Хэнкок прибыл пронизывающе холодным февральским утром. До Арденнской операции он провел здесь восхитительный день, любуясь никому не известной статуей Мадонны, а вечер – в компании очаровательной хозяйки. Все время, пока наступали немецкие войска, он с тревогой следил за картой: как враг двигался на запад, поглотил Ахен, пересек «линию Зигфрида» и, наконец, вступил в Бельгию, где наступление замедлилось, еще чуть-чуть проползло вперед и намертво встало в долине реки Амблев. Именно в этой мертвой точке, прямо под флажком на карте, находился город Ла-Глез. Всякий раз глядя на этот флажок, Хэнкок вспоминал ту девушку и ту невероятную Мадонну, которые всего несколько недель назад казались так далеки от войны. «Война не щадит никого», – думал он, гадая, выжили они или нет.
Теперь, когда наступление в Арденнах было позади и союзникам удалось отбросить немцев, Уокеру Хэнкоку не терпелось увидеть, что стало с той мирной деревенькой. Первым хранителем, объехавшим долину после Арденнской операции, был Билл Лесли. Он сообщил, что Ла-Глез практически уничтожен, но Хэнкока все равно поразило плачевное состояние города. Все дома были разрушены, все магазины сожжены и покинуты, на улицах валялось сломанное оборудование и пустые гильзы от пуль. Собор подвергся обстрелу тяжелой артиллерии, и от него остался практически голый остов. Казалось, что он шатается на своем холме и каждую секунду может упасть. Но дверь, как ни странно, была закрыта, и Хэнкок вошел через зияющую в стене дыру. Крышу собора сорвало, а сломанные балки тяжело качались на яростном ветру под шапками льда и снега. Скамьи были перевернуты и нагромождены для баррикад, стулья раскиданы. Сначала немцы использовали собор как крепость, затем как полевой госпиталь, и Хэнкок не без оснований подозревал, что под снегом лежат замороженные тела: возможно, и немецких, и американских солдат. «Ничего и никого не щадит эта война», – снова подумал он.
Но кое-что война пощадила – Мадонну. Дева Мария все так же стояла там, где он видел ее пару месяцев назад, в центре нефа, одну руку прижав к сердцу, а другую подняв для благословения. Казалось, что она не замечает происходящего кругом, что она – в другом мире. Посреди всей этой разрухи она еще больше, чем обычно, воплощала чудо и надежду, и красота ее сияла даже над опустошением и отчаянием.
Но в городе еще теплилась жизнь. Спускаясь по покрытой льдом главной улице, Хэнкок заметил нескольких несчастных, изможденных и напуганных обстрелами людей, вылезавших из руин, в которые превратились их дома. Кюре собора снова не было на месте, но свои услуги предложил ему человек по имени месье Жорж, во всем, вплоть до окровавленного платка на голове, являвший собой хрестоматийный портрет выжившего на войне.
– Я пришел за Мадонной, – пояснил Хэнкок, сидя за столом напротив месье Жоржа и его жены в их скромной кухне. Он достал письмо от епископа Льежа, которому подчинялся этот приход:
– Епископ предлагает спрятать ее до конца войны в крипте Льежской семинарии. Погода неподходящая, я знаю, но времени терять нельзя. У меня есть грузовик и хороший водитель. Мы можем забрать ее уже сегодня.
По лицам месье Жоржа и его жены пробежала тень.
– Мадонна не покинет Ла-Глез – ни сегодня, ни когда-либо еще.
Оказалось, месье Жорж не согласен даже на то, чтобы статуя покидала собор.
Но что насчет снега, морозов, ветра, крыши, которая вот-вот обвалится? Хэнкок спорил, как мог, но мужчина оставался непреклонен.
– Я созову общее собрание, – сказал наконец месье Жорж, и на этом разговор был окончен. Спустя час в его доме собралось около десяти не слишком дружелюбно настроенных людей – Хэнкок подозревал, что это были все выжившие жители города. Он – без особого успеха – попытался отстоять перед ними свое предложение.
– В моем доме отличный погреб, – наконец сказал месье Жорж. – Кюре прятался здесь с нами во время битвы. Нас разве что задевали залетавшие в маленькое окошко пули, но эта опасность теперь позади. Предлагаю перенести Мадонну в погреб.
Предложение не привело Хэнкока в восторг, но казалось единственным возможным компромиссом. Этот дом хотя бы не грозил обвалиться в любую минуту. Но тут кто-то сказал:
– Ее не получится перенести. Она намертво припаяна к пьедесталу. Кому как не мне знать – я сам это делал.
– Ну, – ответил Хэнкок, – если вы так умело соединили их, то вам хватит умения и на то, чтобы их разъединить.
Каменщик покачал головой:
– На земле нет силы, способной разрушить эту связь. Я тут ничего не смогу сделать.
– А можно ли оторвать пьедестал от земли?
Каменщик ненадолго задумался.
– Можно попробовать.
Но тут послышался еще один голос:
– Вы никуда ее не перенесете!
Хэнкок повернулся на звук и увидел, как со своего места поднимается невысокий человек с квадратной челюстью.
– Послушай, будь благоразумен… – попытался возразить месье Жорж, но безуспешно.
– Она пережила войну, – сказал он. – Она – все, что у нас осталось. Она воплощает наше единство. Она – милость Божья, наше спасение. И этот чужак, этот… американец смеет приказывать нам, что делать? Статуя должна оставаться на своем месте, в соборе. Даже если от самого собора почти ничего не осталось.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
