выражения или не смотрели вообще. Бесстыжее яркое южное солнце делало ткань их платьев совершенно прозрачной, было отлично видно, какое у них там стройное, нежное и красивое все. Эта одежда не говорила — кричала. Оторвись от компьютера, козел! Закрой эту свою дебильную игру. Вылезь из-под Лады, которой давно пора на металлолом. Положи гантели, с ними ты выглядишь еще глупее, чем без них. Отложи гитару, звуки, которые ты из нее извлекаешь, мучительны для окружающих. Брось калькулятор, и так ясно, чем закончится твой тупой бизнес, бедные твои родители, что ты там еще сегодня перепродал? И посмотри на меня. Мне девятнадцать лет. Лучше меня ничего нет на этой планете.
Но монолог этот совершенно не предназначался Виктору Петровичу. И ему в конце концов стало только хуже. Он вспомнил фотографию, от которой убежал на улицу, понял, что эта мысль — бежать — была наивной. Когда он вернется, фотография будет на том же месте.
И еще он понял, что самая откровенная часть человеческого тела — это глаза. Это их надо закрывать, в них вся стыдная правда. Но как их закрыть? Человек так устроен, ему надо смотреть, он не может ходить с закрытыми глазами, а, значит, и всю эту очень стыдную правду о нем, о ней… увидят другие.
Он открыл дверь ключом, отцепил поводок, налил собаке свежей воды. Сел в кресло и понял, что не может… не может жить. Что он сейчас заплачет.
Тогда он взял таблетки, выписанные доброй врачихой, и проглотил сразу четыре штуки. Запил водой. Подумал. Проглотил еще одну. Запил водой. К столу с компьютером не подходил. Прилег на диван. Стал рассматривать потолок.
Когда он проснулся, была уже ночь. Рубашка на Викторе Петровиче намокла от пота. Он надел другую.
Пришла собака, принесла в зубах поводок. Виктор Петрович разозлился. Сколько можно ссать?! Причем какой-то частью своего сознания он понимал, что не прав. Что гулял он часов десять назад, что по-хорошему собаке неплохо уже и поесть, да и ему самому не помешало бы.
Но он проспал все это время, было ему по-прежнему очень плохо, член ныл, в животе мутило, вдруг он понял, что улица Пушкинская осточертела, перспектива опять оказаться на ней, жутко жаркий поздний вечер, свет фонарей… все это вызывало у Виктора Петровича глубокую тоску.
А что делать? Собака старая, нассыт на полу. И будет совершенно права. Надо идти. Никому перепоручить это дело нельзя.
На улице он не мог пробыть долго. Ноги дрожали, голова кружилась. Как же раньше Виктор Петрович не замечал, что плитка, которой вымощен бульвар, потрескалась, лежит неровно, идти по ней неудобно и противно. Он посмотрел на дом, кое-где в окнах был еще свет, но в основном дом спал. На балконе этажом выше балкона самого Виктора Петровича, то есть у Гущиных, он заметил две горящие точки, там кто-то курил.
Вдруг раздался дикий грохот с неба, над улицей пролетел вертолет, он стучал так, будто это была гигантская стиральная машина, на лету работающая в режиме центрифуги, выжимающей белье. Виктор Петрович чуть не упал от неожиданности и силы звука. Собака уже тащила его домой. Она отлично понимала, что происходит с хозяином. Прямо перед проходом со двора она присела на траве и тут же потащила Виктора Петровича назад.
Зашли в лифт, Виктор Петрович нажал кнопку этажа. Когда лифт остановился, Виктор Петрович оказался на лестничной площадке и пошел к своей двери. Лампочка светила тускло. Виктору Петровичу дверь от собственной квартиры показалось какой-то странной, и он даже не очень удивился, когда оказалось, что ключ не лезет в замочную скважину. Это бывает иногда, надо просто вставить его правильно. Во-первых, не вверх ногами, во-вторых, более… нет, все равно не лезет. Собака почему-то тянет к ступенькам, стой на месте! Спокойно, еще попробовать… Не хочет входить ни за что. И как быть? Ночевать на лестнице?
И тут вдруг дверь сама распахнулась. На пороге Виктор Петрович увидел соседку сверху, Тамару Борисовну. Она было очень странно одета. Какая-то ни то мантия на ней, ни то хрен знает что. Из блестящей очень мягкой на вид и очень черной ткани. На этой ткани то ли вышиты, то ли как-то иначе прикреплены звезды, но ужас в том, что звезды совершенно настоящие, целые созвездия и туманности, и все это сияет и переливается, а в волосах у соседки огромный драгоценный камень, брильянт, как догадался Виктор Петрович. За спиной у нее на стене зеркало, что тоже странно, так как у Виктора Петровича в коридорчике зеркала нет. И еще там на вешалке куртка, и эта куртка не Виктора Петровича. И вот в зеркале он заметил, что и со спины у соседки все платье в сияющих скоплениях звезд. Причем выглядела она в этом всем совершенно естественно и невероятно красиво. Рядом с ней стоял немолодой мужик, которого Виктор Петрович раньше видел в подъезде. Но теперь мужик был одет в форму офицера НКВД как тот полковник, который когда-то в незапамятные времена кричал на Виктора Петровича по поводу вагонов и грозил расстрелом. Виктор Петрович еще успел отметить отлично начищенные высокие сапоги и тщательно выглаженные галифе.
Очнулся он уже теперь точно в своей комнате, на диване.
Над ним склонился врач в белом халате, на полу возле дивана стояли носилки. На столе два пустых шприца и какие-то ампулы.
— Пришел в себя, — сказал врач кому-то. — Давай его в машину, и капельницу…
Соседка успела переодеться, она была в обычном платье. Тот мужик тоже уже был в джинсах, а не в галифе.
— Мы присмотрим за собакой, — сказала соседка, — а куда вы его отвезете?
— В ЦГБ, в реанимацию, — ответил врач, — я ваши данные передам в отделение. Спасибо за помощь.
Виктора Петровича аккуратно переложили на носилки. Больше всего он боялся, что монитор компьютера оживет и все увидят ее.
Но этого не случилось. Когда через два дня Виктор Петрович вернулся домой, монитор так же надежно показывал заставку с летящими на Виктора Петровича звездами. Ему было очень грустно, переписка с девушкой возобновилась, а тело опять вышло из-под контроля. И он решил обратиться все-таки к колдуну по объявлению в газете «Из рук в руки». Может, колдун поможет, раз таблетки больше не действуют?
Глава 52
Лев Иосифович 3
В тот день, когда его сфотографировал мальчик во дворе на Кировском, Лев Иосифович сразу на Большой Садовой зашел в магазин, купил конверт из плотной бумаги
