что является вопиюще несправедливым. Следствием этих ограничений становится то, что нормальными признаются индивиды, которым конституция не мешает без ущерба для себя удовлетворять сексуальные потребности с помощью открытых в обществе каналов. Но даже то, что не подпадает под запрет, – как гетеросексуальная половая любовь, – будет терпеть ущерб от требований законности и единобрачия. Современная западная культура отчетливо дает понять, что она готова позволить половые отношения между мужчиной и женщиной только в рамках единственной и неразрывной связи между одним мужчиной и одной женщиной, что культура не желает видеть в сексуальности самостоятельный источник наслаждения и удовольствия. Культура готова терпеть сексуальность только как единственное и незаменимое на сегодня средство деторождения и размножения человечества.
Естественно, это крайности. Известно, что провести упомянутые меры в жизнь удавалось лишь на очень короткое время, а чаще не удавалось вовсе. Только слабые люди могли терпеть такое бесцеремонное вмешательство в свою половую свободу, сильные натуры, вынужденные подчиниться требованиям культуры, находили выход в компенсирующей деятельности, речь о которой пойдет ниже. Культурное сообщество было вынуждено смотреть сквозь пальцы на нарушения, за которые должно было – согласно собственным установлениям – карать и преследовать. Но не стоит заблуждаться по этому поводу и считать, что подобные культурные институции, вообще говоря, безвредны, ибо никогда не достигают своих целей. Половая жизнь культурного человека сильно нарушена, и соответствующая функция у нас атрофировалась так же, как зубы и волосы на голове. Можно с полным правом утверждать, что современное общество сильно недооценивает значение половой жизни как источника счастья, придающего смысл всей нашей жизни[117]. Некоторые считают, однако, что дело здесь не только в давлении культуры. Возможно, в свойствах самого полового влечения есть нечто такое, что мешает полному его удовлетворению и вынуждает нас искать для него иного выхода. Трудно сказать по этому поводу что-то определенное, но вполне возможно, что это заблуждение[118].
V
Психоаналитические исследования научили нас тому, что хуже всего переносят отказ от половой жизни так называемые невротики. В борьбе со своими симптомами они находят заместительные способы удовлетворения, отчего и сами страдают, и окружающих мучают, утратив контакт с окружающим миром и обществом. Что не вызывает никакого удивления, но представляет для нас еще одну загадку. Культура требует, однако, и иных жертв, помимо полового удовлетворения.
Мы истолковали трудности культурного развития, сведя их к инерции либидо, к отсутствию у него склонности менять привычное направление. Приблизительно то же самое мы говорим, когда проводим противопоставление культуры и половой жизни, исходя из того, что половая любовь – это отношения между двумя людьми и вмешательство третьего в эти отношения является излишним и даже разрушительным, тогда как культура зиждется на отношениях между множеством людей. На пике любовных отношений их участники теряют всякий интерес к событиям окружающего мира; влюбленные удовлетворены общением между собой, и им не нужен даже общий ребенок для того, чтобы быть счастливыми. Ни в одном другом случае не проявляет Эрос так отчетливо свою подлинную сущность, свое намерение выбрать из множества единичное, как в данном случае, когда он достигает этого в отношениях между двумя любящими, сделав все, что было в его силах.
Пока мы можем легко представить себе, что культурное сообщество вполне могло бы состоять из совокупности таких спаренных индивидов, которые, взаимно удовлетворяя свое либидо, связаны друг с другом, помимо этого, общностью профессиональных и иных интересов. В подобном случае у культуры нет никакой нужды отнимать у людей их половую энергию. Но такого идеального состояния в реальном мире просто не существует и никогда не существовало. Действительность показывает нам, что культура не удовлетворяется установленными до сей поры связями – она хочет внести в отношения между всеми членами общества также компонент либидо для того, чтобы они всеми силами стремились идентифицировать себя друг с другом, чтобы интенсивнее использовали обусловленное осознанной целью либидо для укрепления дружеских связей. Во имя исполнения такого намерения ограничение половой жизни становится необходимым и неизбежным. Мы не знаем природы той необходимости, которая направляет культуру по этому пути, внушая ей враждебность к сексуальности. Должно быть, здесь речь идет о каком-то пока неоткрытом препятствующем факторе.
Мы можем нащупать верный путь к разгадке, если внимательно присмотримся к требованиям так называемого идеала культурного общества. Это идеальное требование звучит так: возлюби ближнего, как самого себя. Это идеальное требование известно издавна, оно старше христианства, которое гордится им как своим достижением, но, строго говоря, оно не является таким уж древним, а в исторические времена казалось людям чуждым. Мы прикидываемся наивными и делаем вид, что слышим его впервые в жизни. Мы не можем подавить в себе удивление и ощущение странности этого требования. Почему мы должны это делать? Чем это нам поможет? Но самое главное, как это сделать? Как это вообще возможно? Моя любовь дорога мне, я не могу отказаться от нее, ничем за это не заплатив. Она накладывает на меня обязательства, которые я должен исполнять, чем-то при этом жертвуя. Если я люблю другого человека, он должен чем-то заслужить любовь. (Я прикидываю, насколько это будет мне полезно, а также оцениваю то возможное значение, какое он будет иметь для меня как предмет полового вожделения, – и оба эти аспекта не принимаются во внимание предписанием любви к ближнему.) Ближний заслуживает любви уже потому, что он настолько похож на меня во многих важных отношениях, что я могу любить в нем самого себя. Он заслуживает любви, если он настолько совершеннее меня, что я могу любить в нем мой идеал человека; я могу любить его, если он сын моего друга, потому что боль моего друга, когда он страдает, я воспринимаю как свою собственную. Но если человек мне незнаком, не обладает для меня никакой ценностью, никаким значением, не пробуждает во мне никаких чувств, то мне будет очень трудно его полюбить. С моей стороны это было бы даже несправедливо, ибо все мои друзья и родные ценят мою любовь как предпочтение; по отношению к ним будет несправедливо, если я уравняю их с чужим человеком. Если же я все же должен любить его просто за то, что он является живым существом, таким же, как насекомые, черви, ужи, то, боюсь, на его долю выпадет недостаточно моей любви, ибо голос рассудка подсказывает мне, что себя самого я буду любить несколько больше. Так к чему это велеречивое предписание, если его исполнение представляется неразумным?
Если я пригляжусь пристальнее, то обнаружу и другие трудности. Вот передо мной человек,
