вообще не заслуживающий любви; более того, с моей стороны он вправе рассчитывать лишь на неприязнь и даже ненависть. Сам он не проявляет в отношении меня даже намека на любовь, не выказывает ко мне ни малейшего уважения. В стремлении к своей выгоде он причинит мне вред, не сомневаясь и даже не задумываясь о том, соизмерима ли полученная им выгода с размером причиненного мне ущерба. Да что там, зачастую ему не нужна даже выгода! Если это может доставить ему удовольствие, он без колебаний примется высмеивать меня, оскорблять, очернять, демонстрировать свою власть надо мной, и чем увереннее он себя чувствует, тем большую беспомощность буду ощущать я, с тем большей вероятностью смогу ожидать от него такого отношения. Если же он ведет себя по-другому, если он мне, как незнакомцу, выказывает свое уважение и бережно относится к моим чувствам, то я – без всяких предписаний – готов ответить ему тем же. Если бы эта заповедь звучала немного по-другому – люби своего ближнего так же, как твой ближний любит тебя, – то я не стал бы против нее возражать. Другая заповедь, которая кажется мне еще более непонятной и вызывает у меня еще большее неприятие, это заповедь: возлюби своих врагов. По зрелом размышлении я даже считаю, что, по сути, обе эти заповеди требуют одного и того же[119].
Сейчас я слышу предостерегающий голос: именно потому, что ближний недостоин любви, и даже более того, именно потому, что он твой враг, ты должен любить его, как самого себя. Я понимаю, что, по сути, это то же самое, что «credo quia absurdum» («Верую, потому что абсурдно»).
Весьма, однако, вероятно, что ближний, если его заставят возлюбить меня так же, как он любит себя, ответит то же, что и я, и отвергнет такое предложение точно на таких же основаниях. Надеюсь, не из соображений объективности, а по тому же праву, что и я. Тем не менее существует разница в поведении людей, которые трактуют этику, пренебрегая ее обусловленностью понятиями добра и зла. До тех пор, пока не будет преодолено это неоспоримое различие, следование высшим этическим требованиям будет противоречить намерениям культуры, ибо предоставит прямые преимущества злу. Здесь уместно вспомнить о дебатах, происходивших когда-то во французском парламенте. Речь шла о смертной казни. Один из ораторов горячо ратовал за ее отмену. Его речь была встречена овацией, а когда она стихла, в зале раздался чей-то голос: «Que messieurs les assassins, commencent!»[120]
За всем этим прячется одна горячо оспариваемая и отрицаемая истина: человек отнюдь не кроткое, нуждающееся в любви существо, которое подчас бывает вынуждено защищаться, когда на него нападают; нет, в душе человека наряду с другими влечениями и дарованиями таится немалый заряд агрессивности, с чем нельзя не считаться. В результате человек рассматривает своего ближнего не только как помощника или объект полового вожделения, но и как искушение выплеснуть на него агрессию, похитить плоды его труда, без его согласия использовать его для удовлетворения половой похоти, сделать его своей собственностью, причинить ему боль, унизить, мучить и даже убить. «Человек человеку волк» – у кого хватит мужества оспорить этот результат долгого жизненного и исторического опыта человечества? Как правило, крайняя агрессивность идет на провокации, чтобы достичь цели, которой можно достичь и более мягкими средствами. В определенных условиях, когда иссякают подавляющие жестокость душевные силы, жестокость проявляется спонтанно – словно дикий зверь овладевает человеком, перестающим щадить других представителей своего собственного вида. Тот, кто вспомнит ужасы переселения народов, вторжения гуннов или так называемых монголов под водительством Чингисхана и Тамерлана, завоевание Иерусалима благочестивыми крестоносцами, да, собственно, даже ужасы мировой войны, без сомнения смиренно склонит голову перед этой неопровержимой истиной.
Существование этих агрессивных наклонностей, которые мы чувствуем в себе и с полным правом предполагаем в других, нарушает наши отношения с ближними и вынуждает культуру напрягать силы для борьбы с ними. Такая первичная, примитивная вражда людей в отношении друг друга постоянно угрожает культуре разрушением. Необходимость совместного труда не способна надежно цементировать культурное общество, ибо инстинктивные страсти всегда окажутся сильнее, чем разумные интересы. Культура не должна жалеть никаких сил и средств, чтобы ограничить и обуздать агрессивные влечения людей, подавить выплеск диких психических реакций. Отсюда потребность в методах, которые могли бы побудить людей к объединению и к целенаправленной разумной любви, отсюда ограничения в половой жизни, отсюда же и идеальные требования любить ближнего, как самого себя. Это требование оправдывается тем, что ничто иное в такой степени не противоречит природе человека. При всех титанических усилиях эти культурные устремления пока добились не слишком многого. Культура рассчитывает уберечь общество от самых грубых проявлений насилия, при этом оставляя за собой право применять насилие в отношении преступников, но закон не в состоянии охватить более мягкие и менее значительные проявления человеческой агрессивности. Каждый из нас осознает, что ожидания, которые он связывал со своими товарищами, оказались иллюзорными, он на собственном опыте ощутил, насколько их злая воля осложнила его жизнь, сколько боли причинила. При этом было бы несправедливо упрекать культуру в том, что она хочет исключить из нашего общества конкуренцию и соперничество. Они, безусловно, необходимы; противоречия – еще не вражда, но ими всегда можно злоупотребить, сделав их поводом для вражды.
Коммунисты считают, что нашли способ избавиться от этого зла. Человек, по их мнению, однозначно добр. Он любит своих ближних, но его природа испорчена частной собственностью. Владение частной собственностью дает человеку власть, силу и внушает ему искушение несправедливо обойтись с ближним. Человек, лишенный собственности, опирается на свою враждебность к угнетателям. Если упразднить частную собственность, сделать все материальное достояние общим и позволить всем людям в равной мере пользоваться материальными благами, то исчезнут зло и вражда между людьми. Поскольку все потребности будут удовлетворены, постольку исчезнет причина видеть в другом врага. Все будут в равной степени добровольно трудиться, чтобы выполнять необходимую для существования общества работу. Я далек от экономической критики коммунистической системы и не смогу квалифицированно разобраться, является ли упразднение частной собственности целесообразным и даст ли оно обществу какие-то преимущества[121]. Правда, на мой взгляд, ее психологические предпосылки суть не более чем шаткая иллюзия. Уничтожением част-ной собственности можно лишить человеческую агрессивность лишь одного ее орудия, и орудия далеко не самого мощного. Разница во власти и влиянии, которая позволяет агрессивно злоупотреблять ими, не изменится от упразднения собственности, как не изменится и сущность человека. Агрессивность создается не собственностью; она практически неограниченно доминировала в доисторические времена, когда
