class="p1">– Ты когда-нибудь любила? – спросила Яньлинь у беды, что стояла за ее спиной.
– Да. И очень сильно.
– Что случилось с теми, кого ты любила?
– Все они были убиты.
– И ты поклялась отомстить?
– Я поклялась все исправить.
– Разве можно исправить смерть?
– Это я и хочу узнать.
* * *
– В прошлом году здесь так красиво цвел османтус, – с трудом произнесла Яньлинь.
И все тонуло в зелени и золоте, в звоне птичьих песен, в обещании скорого лета, в солнечном свете. Как теперь утонуло в огне. Не осталось ничего живого: лишь пепел и тела, тела и пепел. Даже Яньлинь сама и та, кто тащила ее на спине, были уже скорее мертвы, чем живы.
– И расцветет снова, вот увидишь. – В голосе – рычащие, злые ноты. Так не уговаривают, так угрожают. Так врут, сами себе не веря.
– Прости, мне стоило сделать это раньше, – проговорила Яньлинь. Слова срывались с губ столь же тяжело, как кровь из раны крупными каплями падала на землю, просачиваясь через перетянувшую огромную рану ткань.
Ей надо было сделать это раньше: не вынуждать брата соглашаться на честный поединок и не побеждать его в бою один на один. Надо было действовать пусть подлее, зато быстрее. Раньше, чем две армии уничтожили друг друга, обратив пеплом приграничные регионы с обеих сторон.
– Тебе стоило не подставляться под его удар. Ты позволила ему себя ранить. Позволила себя…
– Убить, – договорила Яньлинь.
За то, что убила собственного брата, того, кого провела за руку от первого шага до последнего вздоха, она заплатила жизнью. Это казалось правильным.
– Ты не можешь умереть! – Голос сорвался на хриплый крик.
Яньлинь бы утешающе погладила ее по голове, но она уже не чувствовала рук. Та, кто несла ее на спине, точно совсем маленькую девочку, с трудом переставляла ноги. Кровь из ее собственных ран мешалась с кровью Яньлинь.
– Ты мне обещала. – Дыхание тяжелое, хриплое, рычащее. – Обещала, что после всего вырастишь на границе свой Ласточкин лес. Там будет цвести османтус и расти персики. А я стану тем тигром, что будет сторожить его.
– Может быть, в следующей…
– Ты обещала! – Слова сорвались, размылись подступившими к горлу слезами. – Почему должны умирать те, кто ни в чем не виноват? Кто хотел поступать правильно?
– Если бы я стала даосом, может, ответила бы тебе. – Яньлинь попробовала усмехнуться, но голос больше ей не подчинялся.
– Тогда я спрошу об этом у самой Си Ван Му. Упрошу ее дать мне шанс все исправить.
– Думаешь, можно исправить смерть?
– Даже если нет, лучше я умру в попытках, чем в смирении.
– Я выращу для тебя Ласточкин лес, – пообещала Яньлинь, закрывая глаза. – Только ты приходи обязательно, – попросила она тихо-тихо.
Тише, чем подкрадывается тигр. Тише, чем падает последний лепесток с отцветшего османтуса. Тише, чем приходит смерть и выпивает с полуоткрытых губ последнее твое дыхание.
* * *
– Я не толковательница снов, – ответила Бай Ху, когда Яньлинь ворвалась к ней в лабораторию и потребовала объяснить видение, пришедшее к ней.
Бай Ху не удостоила ее вниманием, не оторвалась от процесса обращения ртути в киноварь. Алхимический кабинет напоминал то ли лавку аптекаря, то ли шатер фокусника. На высоких резных стеллажах сверкали склянки с засушенными растениями, образцы руд и минералов. На жаровнях коптились глиняные котелки. И оставалось лишь догадываться, какие эликсиры готовятся в тиглях. В воздухе стоял смрадный запах серы, мешающийся с османтусовой сладостью.
Яньлинь окинула Бай Ху взглядом; теперь ей казалось, что она отчетливо помнила ее иной: бойкой, подвижной, временами злой и язвительной, эмоциональной, доброй к своим любимым и очень… живой. Эта же Бай Ху казалась бесцветной тенью себя прошлой. Или будущей?
Ведь, выходит, те события, что видела Яньлинь, только произойдут. Чем они были? Памятью прошлой жизни?
– Придя ко мне в сад, ты сказала, что я приглашала тебя, – произнесла Яньлинь. – Теперь я вспомнила, когда именно.
Бай Ху вздрогнула и застыла над тигелем, не оборачиваясь. Во всей ее фигуре – напряжение хищника, готового то ли к нападению, то ли к побегу. Яньлинь бы погладила ее по спине, успокаивая, если бы не боялась, что Бай Ху отшатнется, как от удара.
– Ты правда смогла уговорить Си Ван Му позволить тебе заново прожить жизнь?
– Оказывается, даже владычица царства мертвых не радуется такому количеству покойников, особенно когда большинство из них обращаются злыми духами. – Голос Бай Ху казался глухим и далеким.
– И ты решила, что убить моего брата сейчас – лучший способ предотвратить войну?
– А ты видишь другой? Ты пыталась его переубедить, множество раз. В этой жизни и в прошлой. – Руки Бай Ху нервно сжались, хучжи надорвал ткань рукава.
Все повторялось. Они бежали по кругу от смерти к новому рождению, от рождения к смерти, точно как в тиглях ртуть, смешиваясь с серой, обращалась киноварью, чтобы потом вновь стать ртутью.
– Если ты не способна выбрать между любовью к одному человеку и к целым народам, это сделаю я. Лунъяна запомнят как доброго и справедливого императора, который за свое недолгое правление сумел сделать страну процветающей. Его будут почитать. На него будут равняться. В его честь будут возжигать благовония и строить храмы.
– И он станет бессмертным, – пораженно выдохнула Яньлинь, поняв, что Бай Ху не врала.
Та тяжело вздохнула и, сняв тигель с огня, перелила содержимое в пиалу. Жидкость в ней блестела сталью и лунным светом. Ртуть, сплавленная с серой, ставшая киноварью и вновь обращенная ртутью. Полный круг перерождения. Змей, кусающий собственный хвост.
Яньлинь подняла взгляд и встретилась с черными, как их общая печаль, глазами Бай Ху.
– Я не соблюдала мер предосторожности при работе и вдыхала пары ртути, – произнесла она обескровленными потрескавшимися губами. – Так что от бессмертия и меня, и его отделяет лишь один эликсир.
* * *
– Если ты снова пришла отговаривать меня, можешь уходить, я даже слушать тебя не буду, – заявил Лунъян, стоило только Яньлинь ступить в его покои.
За ней беззвучно следовала Бай Ху, безмолвная и белая, точно призрак.
– Нет. – Яньлинь улыбнулась. – Мы с Бай Ху нашли общий язык. Я поняла, что убеждать тебя бесполезно.
Несмотря на смертельную бледность, заострившиеся черты и черные тени под глазами, лицо Лунъяна, осветившееся улыбкой при этих словах, показалось живым.
– Хорошо, что хотя бы сегодня мы не будем спорить, – облегченно вздохнул Лунъян.
Яньлинь опустилась на кровать подле него. В последние дни он не вставал.
– Может, и никогда больше. – В ее улыбке застыла печаль.
Бай Ху поднесла Лунъяну пиалу с эликсиром, накрытую крышкой. Точно корзину
