наверно, это дилер,
Или киллер, Саша, или
Силовых структур боец,
Или на дуде игрец,
Словом, кто-нибудь из этих,
Отмороженных, прогретых
Жаром нынешних свобод.
(«Возвращение из Шилькова в Коньково»)[16]
Так торжествует «свое», оказавшееся «чужим». А герою остается:
Спрятаться, скорчиться, змейкой скользнуть в траву.
Ниточкой тонкой вплестись в чужую канву.
(«Из цикла «Памяти Державина»)[17]
Противопоставление «своего» и «чужого»
Подобного рода противопоставление происходит тогда, когда лирический герой кибировского «Парафразиса» пытается восстановить разрушающиеся антиномии окружающего мира. Большая часть стихотворений сборника была написана в первой половине 90-х годов XX века. В них отражены постперестроечные реалии стремительно либерализирующегося общества, духовные, экономические, общекультурные издержки этого процесса. Относясь к «дивному новому миру» и к себе в нем с явной постмодернистской иронией, герой Кибирова явно пытается создать собственный космос и отгородиться с его помощью от стремительно нарастающего хаоса. А космос – это конкретные ценности, табу и твердые антиномии. Все это и оформляется через противопоставление «своего» и «чужого». Хаос нынешней жизни осознается и преодолевается через это противопоставление, через соотнесенность самого себя с пусть не идеальным, но своим прошлым, с позицией представителей этого прошлого:
Шишков в своем гробу не раз перевернулся
от мэрий, префектур, секс-шопов…
(«Игорю Померанцеву. Летние размышления о судьбах изящной словесности»)[18]
Герой Кибирова – поэт – с ироническим недоумением говорит о современной ему торжествующей литературе (литературе, которая всегда была совестью русской нации, высоким искусством):
Чтоб рукопись могла перешагнуть границу,
необходимо дать поболее того,
что сытых бюргеров расшевелит. Всего
и надо-то, мой друг, описывать пиписьки,
минет, оргазм, инцест, эрекцию и сиськи,
лесбийскую любовь или любовь педрил,
героем должен быть, конечно, некрофил,
в финале не забыть про поеданье трупа.
А чтобы это все не выглядело глупо,
аллюзиями текст напичкать. Вот рецепт.
(«Игорю Померанцеву. Летние размышления о судьбах изящной словесности»[19])
Эта «чужая» теперь литература противопоставляется «своему»:
Не получается. Ох, дикость наша, Игорь,
ох, бескультурье, бля! Ведь сказано – нет книги
безнравственной, а есть талантливая иль
не очень – голубой британец так учил.
Я ж это понимал еще в девятом классе!
А нынче не пойму. Отточенные лясы
все тщусь я прицепить и к Правде, и к Добру.
(«Игорю Померанцеву. Летние размышления о судьбах изящной словесности»)[20]
Но литература (искусство вообще) – всегда отражение действительности. Однако она же, по мнению лирического героя «Парафразиса», должна не только отражать действительность, но и остранять ее, интерпретировать, воспитывать нравы. В этом видит поэт свое (традиционное) призвание: отделять «свое» от «чужого»:
<…>
и все же, как тогда от мрази густобровой,
запремся, милый друг, от душки Борового!
Бог ему в помощь! Пусть народ он одарит
«Макдональдсом». Дай Бог. Он пищу в нем варит.
И нам достанется…
Это – «чужое», волею судьбы и исторического процесса становящееся «своим»:
И все же – для того ли
уж полтораста лет твердят – «покой и воля» —
пииты русские – «свобода и покой!» —
чтоб я теперь их предал? За душой
есть золотой запас, незыблемая скала…
(«Игорю Померанцеву. Летние размышления о судьбах изящной словесности»)[21]
Поэт традиционно представляет собой совесть русской нации, принимает духовные мучения за нее:
Великая, Малая, Белая Мама
и прочая Родина-Мать!
Теперь-то, наверно, не имешь ты сраму,
а я продолжаю имать.
(«Исторический романс»)[22]
Миссия поэта, по Кибирову, быть не над, а внутри жизни, вместе со всеми, принимать действительность и быть в ответе за нее:
Кому-то действительно мерзкая,
Но мне-то – сестра моя жизнь!
(«Из цикла «Памяти Державина»)[23]
Именно творчество для лирического героя «Парафразиса» является тем символистским «ковчегом души», который способен преодолеть хаос. Только нужно помнить о гармонии мира, которая заключается в его антиномичности. В частности, в четком осознании и противопоставлении «своего» и «чужого»:
Не отклоняйся, стой прямее,
а то нарушится баланс,
и хрустнет под ногой твоею
сей Божий мир, сей тонкий наст,
а то нарушишь равновесье —
и рухнет в бездны дивный шар!
Держись, душа, гремучей смесью
блаженств и ужасов дыша.
(«Из цикла «Памяти Державина»)[24]
Накануне
Павел Шарпп
Родился 1949 году в г. Тобольске. Окончил с отличием Днепропетровский госуниверситет. Доктор биологических наук, занимается научными исследованиями в области нейробиологии клеток мозга.
С 1999 по 2009 год работал по приглашению в университетах Великобритании (Кардифф, Манчестер, Лондон).
Начал писать эссе и рассказы со школьного возраста. В 16 лет написал фантастическую повесть, рукопись которой не сохранилась.
В 2020 в издательстве Интернационального Союза писателей была опубликована книга Павла Шарппа «У юмористов души смехом наизнанку».
Роман «Ирония на два голоса» в 2020 году был отмечен на конкурсе «Новый сказ» на премию им. П. П. Бажова. Автор получил звание лауреата II степени в номинации «Фантастика».
Роман о чудесах разума
рецензия на книгу Павла Шарппа «Ирония на два голоса»
История героя, спасающего мир от гибели, вступающего в борьбу с внеземным разумом, конечно, не нова. Более того, это одна из самых популярных тем в мировой фантастике.
Но писатель, доктор биологических наук, исследователь мыслительных процессов Павел Шарли, лауреат II степени конкурса «Новый сказ» им. П. П. Бажова в номинации «Фантастика» в своей новой книге «Ирония на два голоса» подошел к теме с неожиданной стороны. Герою книги Артёму уготована необычная судьба. И читатель с первых же строк ждет неожиданностей.
Сколько же рассказчиков в этом романе? Всю эту фантастическую историю наблюдает вместе с читателем незримый автор то из салона самолета, то чуть ли не в момент катастрофы, обернувшейся сном, то в спокойной беседе со своим псом. Если герой бесконечно ироничен по отношению к самому
