животную старую истину: бить человека кулаком или палкой, победить его, растоптать и уничтожить, ― это величайшее наслаждение. Оно пьянит лучше любого вина, дурманит лучше любого опиума. Это наркотик естественный, животный, который старше самого человечества. От таких дел, как от семяизвержения,― получаешь подлинное удовольствие. Человек готов к этой забаве всегда и никогда не сможет ей пресытиться. Это куда веселее, чем играть в поло или греметь бамбуком на кэндо.
20. Кистью и катаной
Они уже были готовы идти к Старому Каллиграфу.
Но на следующий день предстояло идти в школу.
После всего, что они пережили, возвращение в привычную школу тоже казалось чем-то удивительным.
Пришлось отложить визит в новый дом Старого Каллиграфа на пять дней. И нырнуть в сумрак всеобщего школьного образования.
Трамвай довёз их без приключений. И здание школы, и общежития, и даже деревья вокруг них совершенно не изменились ― и в это даже не верилось.
Урок сменялся уроком и уже начинало казаться, что день пройдёт без приключений.
На последнем уроке Кимитакэ вдруг заметил, что Юкио снова пропал. На месте, где сидел Сатотакэ, не было даже тетрадей и учебников ― вместо них стоял тот самый зловещий фонарь в форме Золотого Храма.
К счастью, погасший.
За окном, на лужайке перед корпусом, несколько рабочих натягивали на каркас бумагу для огромного воздушного змея. Змей пока лежал лицом в землю, и с той стороны проступали чёрные пятна каких-то иероглифов. Похоже, что-то агитационное.
Странно, к такому простому делу могли бы и школьников привлечь. Разве просто так так много говорят о трудовой мобилизации?
Из-под школы показались ещё двое. Эти были с какими-то форменными жилетами, причём на жилетах было что-то написано. Видимо, название ведомства или что-то ещё. Кимитакэ попытался прочесть, но надпись на жилетах была настолько кривая, что глаза слезились и хотелось отвести взгляд. Кимитакэ попытался сфокусировать взгляд на том рабочем, что был ближе к нему ― и вдруг ему показалось, что иероглифы закручиваются в спираль. И от этой спирали ему вдруг сделалось так плохо, что захотелось немедленно уснуть и переждать эти страсти. Заныло во лбу, а глаза стали слипаться.
Это что ещё такое?
Кимитакэ уже не слушал учителя. Он отложил карандаш и достал кисточку. Нарисовал на листке в тетради круг ― тот самый, на котором так любят упражняться монахи. Потом проткнул в нём две дырки. И посмотрел через окно уже сквозь эту импровизированную маску.
Проклятые символы как и раньше попадали в глаза. Но теперь соскальзывали на край зрения и тонули в чёрном окаёме, так что он ясно видел, что двое тащат какой-то свёрток, похожий на носилки, завёрнутые в бумагу.
И тут школьник окончательно догадался, что происходит. А ещё осознал, что может сделать немного: устроить шум и возбудить интерес.
Но даже это “немного” было его еденственным шансом. И он не собирался таким шансом разбрасываться.
Кимитакэ подскочил к окну, оттолкнул вбок тёплую от солнца раму, высунулся и крикнул:
― Эй! Это куда вы нашего одноклассника тащите?
Рабочие остановились. Потом тот, что был впереди, догадался, что они не обязан слушаться какого-то школьника и понятул носилки вперёд. Второй сообразил, в чём дело и тоже
Но тут за спиной Кимитакэ прогремели тяжёлые шаги. Кто-то подошёл к нему ― и заговорил быстрее, чем школьник успел перевести взгляд.
― Стоять!― гаркнуло над ухом.― Разверните свёрток, я хочу видеть, что у вас там!
Кимитакэ обернулся и увидел у себя за плечом директора школы.
Одноклассники почтительно расступились, а учитель и вовсе вжался в участок между доской и дверью. Похоже, он собирался всё переждать, а потом узнать подробности.
А вот директор стоял рядом с ним, у окна. Он может быть и не понимал, что происходит ― но уже заранее был готов с этим разобраться.
Похоже, адмирал проходил мимо кабинета, услышал шум и решил посмотреть, откуда такие крики на уроки истории. А дальше ― ему просто подсказало хозяйственное чутьё.
Рабочие замешкались ― и этого было достаточно. Свёрток лопнул, и оттуда поползло что-то, похожее на чёрного червяка. И прежде, чем они успели что-то делать ― червяк оказался уже знакомым Сатотакэ Юкио, со слипшимися волосами и руками, завязанными за спиной.
Рабочие сообразили, что обратно в свёрток похищенного не запихнёшь ― начали отступать к своим подельникам, что стояли перед так и не поднявшимся воздушным змеем. Те тоже замерли, ещё не понимая, что случилось и что творить.
Сверкнула искорка ― и неизвестно откуда взявшийся ножик легко, словно скальпель, перерезал верёвку, которая скрутила руки Юкио. Освободившись, он вывернулся, пополз на траву, там повернулся на живот ― и его начало рвать густой, иссиня-чёрной жидкостью.
Кимитакэ сразу опознал, что это такое. Несмотря на расстояние, ему даже показалось, что он смог уловить запах.
― Чернила!― крикнул он на весь двор.
Юкио сплюнул и поднял голову, повернувшись к окну.
― Чернила,― подтвердил он, с трудом шевеля фиолетовыми губами,― Погубит нас всеобщая грамотность!
Пошатываясь, он поднялся, так, чтобы быть спиной к ошеломлённым рабочим, и облизнул чёрным языком фиолетовые губы. Снова откашлялся и сплюнул. Левой рукой достал из кармана клетчатый носовой платок, ещё ни разу не развёрнутый после прачечный и хрустящий от крахмала. Развернул, потом свернул дважды по вертикали
