бы — и не пуля для того нужна, а одно дурное слово не вовремя.
* * *
Паника схлынула, а горе осталось — и горе это, не находя себе выхода, принялось искать виноватого, как ищет его всякая большая беда.
— Кто ж это допустил? — хрипел рядом бородатый солдат, тряся кулаком в сторону неведомого штаба. — Кто завёл нас в эдакую прорву? Кому теперь за это отвечать?
— Генералы и сгубили, — отзывался другой, тощий и злой. — Сидели по картам, водили пальцем, музыку слушали, а мы вот где полегли, в чужом болоте.
— Измена, — убеждённо сказал кто-то сзади. — Продали нас. Немцу-то всё наперёд было известно, каждый наш шаг, каждый поворот. Без измены так не бывает на свете.
— Дура ты, — устало отозвался старый, надломленный солдат, без злобы уже, одной усталостью. — Какая там измена. Сами влезли, по своей же глупости влезли. Оно завсегда так: где дурь, там и измены никакой не надо. Кто ж знал, что эдак выйдет. Никто наперёд не знал.
«Кто ж знал» — эти два слова легли на меня тяжелее всех проклятий, какие звучали вокруг. Я-то знал. Один из всей этой толпы, из всей этой погибшей армии. Знал общую форму беды и её страшный размер. И ничего не отвёл. Я сглотнул и промолчал — сказать тут было нечего такого, что не вышло бы либо ложью, либо хвастовством.
Бородатый солдат вдруг обернулся ко мне. Он знал уже, что я из тех, кто вывел из мешка людей, — такая слава бежит впереди человека.
— Вашбродие. — Он схватил меня за рукав, не отпускал. — Ты вон своих-то вывел. Скажи по совести: можно было не лечь? Можно было спастись всем? Или уж так нам на роду написано было — лечь костьми?
Все, кто был рядом, обернулись ко мне. Ждали. Рукав в кулаке бородатого натянулся туже. Сказать «да, можно было» — значило сказать всё остальное; солгать — значило обмануть людей, которым лгать в это утро было совсем уж подло. Я выбрал третье.
— На роду, братец, ничего не пишется, — сказал я. — Пишут люди. Там, наверху, по чистой карте, в сухих сапогах. Им оттуда виднее — и сосед на месте, и фланг прикрыт, и болото стоит, где велено. А карта — это ещё не земля. Вот и вся ваша беда. Тут не Бог виноват и не измена. Тут карту перепутали с землёй, бумагу с кровью.
Они подумали над этим. Бородатый крякнул, почесал в затылке. Ответ вышел не утешительный и не злой, а такой, в который можно было поверить, не теряя последнего достоинства, — и они приняли его, и отвернулись каждый к своему горю.
Поодаль, на перевёрнутом снарядном ящике, сидел штабной офицер — капитан, судя по аксельбанту, из тех самых, что привезли весть, — и был он страшнее всех вокруг не раной и не грязью, а лицом. Лицо у него было пустое, совершенно выжженное. В руках он вертел сложенный вчетверо лист — не то приказ, не то донесение, — разглаживал его на колене ребром ладони, складывал снова и опять разглаживал, не глядя на бумагу и, верно, давно уже не помня, что это за бумага и зачем она у него. Он смотрел перед собой и говорил, не обращаясь ни к кому, ровным мёртвым голосом, и от этого ровного голоса делалось жутче, чем от любого воя.
— Я ведь приказы возил, — говорил он. — Из штаба в корпуса и обратно. Я эти приказы своими руками держал. Их умные люди писали, в чистых палатках, при свечах, ночей не спали. И всё было верно на карте. Всё сходилось, всё ложилось одно к одному. А вышло — вот это. Как же оно так, господа? Как же это так выходит, что всё верно — а на земле вот это?
Никто ему не отвечал. Да он и не ждал ответа ни от кого.
* * *
К вечеру меня наконец отпустило — не горе, горе никуда не делось и не денется, а та лихорадка, в которой я простоял на ногах весь этот длинный день. Я отошёл к самому краю пункта, туда, где покосившийся плетень да заросшая канава отделяли нас от пустого тёмного поля, опустился на холодную землю, привалился спиной к трухлявому столбу плетня и долго смотрел, как садится за дальним лесом мутное, нелетнее, словно бы вылинявшее солнце, и как остывает с заходом его сырая августовская земля, отдавая в спину последнее накопленное за день тепло. От канавы тянуло стоялой водой и палым листом, а за спиной, на пункте, уже зажигали где редкий костерок, где фонарь, и эти живые жёлтые точки в наступавшей темноте были единственным, что хоть как-то теплило это горькое, осиротевшее за день поле.
Сорока отыскал меня и там — второй вечер кряду, как на дежурство: видать, положил себе ходить ко мне всякий день, покуда не выпустят. Принёс откуда-то котелок горячего, сунул мне его в руки молча, сел рядом на корточки и закурил свою трубку, и горький махорочный дым потянуло прочь, в сторону поля.
— Ешь, вашбродие, — сказал он. — Ты ведь со вчерашнего ничего не ел. Командир не ест — и люди следом не едят, оно так уж заведено.
Я стал есть, через силу, поначалу не чувствуя ни вкуса, ни того, горячо или нет; ложка стучала о край котелка. В котелке оказалась пшённая размазня с волоконцами солонины, и где-то на третьей ложке тело вдруг вспомнило, что не ело со вчера, и приняло еду жадно, помимо меня, и стало мне на минуту так просто и животно хорошо, как бывает хорошо только очень усталому и очень голодному человеку. Сорока попыхивал трубкой и молчал, давая мне поесть, а потом сказал негромко, глядя в темнеющее поле:
— Слыхал я, как ты давеча на ящике-то кричал. Про немца который. Кабы не ты, потоптали бы они друг дружку, как пить дать. Я в Маньчжурии этакое видал. Под Мукденом раз пустили слух, будто обходят, — и батарея с передков снялась без приказу, поскакала, своих же на дороге подавила, на моих глазах двоих в кашу. А японца того и в помине не было, версты за три стоял. Вот и считай: страшнее всякого японца своя же толпа в страхе.
— Не я один кричал, — сказал я. — Унтер пособил.
