Офицер. Невелика наука — заорать «стоять» громче прочих. На том вся моя стратегия нынче и кончилась.
— Ну-ну, — хмыкнул он в прокуренные усы. — Не ты один. Только без тебя бы оно и не сдержалось. — Помолчал, пыхнул трубкой, поглядел на меня искоса. — А вот скажи ты мне, вашбродие. Ты ведь чуял. Я за тобой который уж день примечаю. Ты эту беду наперёд чуял — ещё тогда, когда мы все вперёд весёлые пёрли, с песнями. Откуда оно в тебе? Не по-людски это — эдак чуять.
Вот он, тот самый вопрос, которого я страшился пуще любого штабного дознания. И простая мужицкая хитрость Сороки подобралась к правде куда ближе, чем весь казённый формуляр со вчерашним его карандашом.
— Ремесло, Кузьма Лукич, — ответил я ему так, как отвечал всегда. — Глаз пристрелянный, только и всего. Где тонко — там и рвётся, это тебе любой инженер скажет, без всякого колдовства. Кабы я и впрямь чуял наперёд, как ты говоришь, — сидел бы нынче не на этой канаве, а в штабе, при кофее, и беду упреждал телеграммами. А я вон где сижу.
— Инженер, — повторил он с явным сомнением, пыхнул трубкой. — Ну, пущай инженер. У меня дед колодцы копал — тоже, бывало, скажет: тут рой, а тут не рой. И ведь не ошибался, старый чёрт. — Сплюнул табачную крошку. — Пущай инженер.
В мой пристрелянный глаз он не верил — был для этого слишком стар. Но видел, что правды своей я ему не отдам, и тянуть её клещами не стал. Оставил мне её, как оставляют человеку его рану, не ковыряя в ней грязным пальцем.
Я сидел в сгущавшейся темноте, и с уходящим днём уходила из меня последняя горячка правоты, оставляя одну тихую, ломотную усталость в спине и в ногах, какая остаётся в теле не от труда даже, а от долгого, через силу, держания себя в руках. Знание моё таяло. Того, что ещё вчера стояло во мне ясно, числами, датами, порядком ударов, я нынче почти уже не помнил, и тщился иной раз нащупать в памяти знакомую веху — а там, где она была, оставалась одна меловая тень да гладкое место, будто и не писали тут ничего отродясь. И, по правде сказать, не больно я за ту память держался: пусть тает, оно и легче нести. А что оставалось взамен — то добыто было уже не оттуда, не из вытертой подчистую справки, а здесь, на этой самой земле, своим горбом, своим недосыпом да своими же кровавыми ошибками: умение читать землю, и людей, и огонь, ставить пулемёт туда, где он смолчит до часу и достанет наверняка, угадывать заранее, где тонко и где порвётся. Этого у меня не отнимет уже никакой штаб и не сотрёт никакая чужая рука. Это, в отличие от тающей справки, не убывало день ото дня, а росло от каждого прожитого боя. На него теперь, когда справка дотает совсем, и опираться.
Сорока поднялся, выбил трубку о каблук, искры пали в траву и погасли.
— Пойду, вашбродие. Меня ж к тебе на минутку пустили, а я вон засиделся. — Потоптался, не уходя. — Ты бы поспал нынче. На тебе лица нет.
Он ушёл в темноту, и шаги его скоро стихли. Я остался один на остывающей земле. Где-то далеко за полем устало тарахтел штабной автомобиль — то заводился, то глох, то опять заводился, — и в этом упрямом ночном звуке было всё, что мне нужно было знать про тот штаб: там не спали, там считали и подшивали, там обеляли правых и подбирали виноватых под завтрашний доклад. К утру их счёт доберётся и до меня. А предъявить к этому счёту мне было нечего, кроме трёхсот двенадцати живых душ да наказа умирающего командира, — а это, я уже понимал, на казённых их весах не тянет ровно ничего.
Глава 19
«Чужая подпись»
За мной пришли на третий день, поутру. Два дня перед тем я провёл при чужом обозе, без дела и без вестей: спал на соломе под телегой, сушил у дымного костра отсыревшие портянки и ждал, сам не зная чего, покуда на третье утро у того костра не возникли писарь с бумагой да тот же приставленный ко мне для порядка унтер, — и меня, не дав даже толком отхлебнуть кипятку, повели через весь тыловой лагерь в штаб корпуса, на разбор.
Унтер шёл сбоку, чуть отстав, и винтовку нёс не как положено при конвое, а как при своём — стволом книзу, прикладом под локоть, — и на повороте, не глядя на меня, негромко обронил, что мне бы там, ваше благородие, держаться поспокойнее, потому как с этими господами криком ничего не возьмёшь, а возьмёшь разве что лишнюю беду. Я кивнул. Совет был дельный, и дан был по-доброму.
Дорога была недолгой, полверсты, а вела из одного мира в другой. Позади оставалось поле сборного пункта — грязь, рогожи, вой, недосчитанные графы, разбитая армия обломками. Дорога под сапогами расквашена, шинель на плечах задубела коробом и при шаге терла шею. А впереди, за рощицей, открывался штаб: ровные ряды чистых палаток, дорожки, посыпанные песком, протоптанные ровно, вестовые с бумагами под мышкой, лошади под чепраками, дымок над кухней и тонкий, забытый запах настоящего кофе. Под ногами вместо грязи пошёл утоптанный песок, сухой и твёрдый. Здесь не воевали. Здесь о войне писали — и, как я скоро понял, куда увереннее, чем она шла на деле.
Я шёл и грел дыханием стынущие пальцы. Этих людей я за все недели почти не видел вблизи. Без штаба армия слепа — кто-то должен сводить донесения, чертить карты, считать патроны и хлеб, и работа эта не легче окопной. Но был среди них и другой сорт — те, для кого война была не людьми, а ровными столбцами, что всегда сходились к итогу: убыль в столбце не кричит, и оттого судить о ней было покойно и легко. С таким мне сейчас и говорить, и говорить, я уже чуял, на разных языках при одних словах.
У коновязи стояли осёдланные лошади, сытые, чищенные, и денщик носил из кухни на подносе что-то под салфеткой. Двое писарей у крайней палатки курили папиросы — не махорку, папиросы, — и негромко смеялись чему-то своему, не оборачиваясь на меня.
