полю там и сям дымили костры, пахло мокрой шинелью, конским потом и подгорелой кашей. Лежали вповалку спящие — кто на охапке соломы, кто прямо на сырой земле, подложив под голову вещмешок; спали так, как спят только после крайней муки, навзничь, с открытым ртом, не чуя ни сырости, ни шума. Раненые тянулись к перевязочной длинной серой ниткой, и оттуда несло карболкой и тем сладковатым духом, что стоит над всякой войной и, раз услышанный, держится в ноздрях до самой смерти. У коновязи понуро жались отбитые, бесхозные лошади, и сёдла на иных были чужие — пригнанные под другого, теперь уже, должно быть, мёртвого хозяина, и оттого сидели криво, неприютно, как чужая шинель на чужом плече. Армию разбили, и тем, кто от неё остался, человеку и коню, некуда было приткнуться, и никто здесь никуда не торопился. Я шёл этой бестолковой толчеёй, обходя спящих и костры, и, сам того сперва не замечая, начал примечать вокруг странное.
На меня смотрели. Не как на грязного оборванца, с опаской и брезгливостью, и не сквозь, как глядят на чужого, а узнавая, — и, поймав мой взгляд, глаз не отводили, а кивали, будто старому знакомцу, хотя людей этих я видел впервые. Двое солдат, чинивших у костра обмотки, при мне примолкли и переглянулись, один шепнул другому, мотнув головой в мою сторону. У водовозки пожилой ездовой поставил ведро на землю, выпрямился, обтёр ладонь о штанину и оправил шапку, как оправляют её перед тем, кому хотят показать уважение: «Здравия желаю, ваше благородие».
Понял я, в чём дело, только у полевой кухни, и понял разом. Народ толпился за кашей плотной серой кучей, гремел котелками и манерками, толкался без злобы, по-привычному; распаренный кашевар в прилипшей к спине рубахе черпал из закопчённого котла длинным половником и шлёпал варево в подставленную посуду, не глядя в лицо. Очередь дышала паром, чесноком и разопрелой кашей. Один солдат выбрался из толкотни, протиснулся ко мне, вытянулся, как перед смотром, и выпалил:
— Дозвольте спросить, ваше благородие. Вы ведь будете тот прапорщик? Который три сотни из мешка вывел? Мне про вас сказывали, я и подумал — должно, вы.
— Кто ж тебе сказывал? — спросил я.
— Да все говорят, — простодушно, с готовностью объяснил он. — Весь лагерь говорит. Будто вышел из самого окружения один прапорщик и привёл с собою три сотни человек — там, где целые полки со знамёнами сгинули без следа. И раненых, сказывают, не бросил, всех вынес. Я слушал да думал: вот бы поглядеть на такого. А тут вы идёте. Уж больно похожи.
Я пробормотал что-то уклончивое — что вышло-де нас тогда много, выходили все вместе, заслуга на всех поровну. Он выслушал послушно, не перебивая, но глаза у него остались всё те же — сияющие, без тени сомнения, — и я понял, что переубеждать его дело пустое. История к этому часу уже ходила сама по себе от костра к костру, обрастая по дороге подробностями, как катящийся ком снегом, и в ней, отдельно от меня, жил теперь «тот прапорщик, что три сотни из мешка вывел». И прапорщиком этим, хотел я того или нет, выходил, как ни крути, я один.
* * *
Окунев нашёл меня сам, к полудню, разыскал в этой бестолковой лагерной толчее, что было и вовсе странно: не прапорщик искал подполковника, как заведено по службе, а подполковник прапорщика
Был он всё такой же уставший, но за минувшие дни словно бы отошёл, разгладился изнутри, как человек, у которого с души свалилась пусть и не вся, а хоть часть непосильной ноши. Он молча поманил меня в сторону, к поваленному дереву на краю лагеря. Грузно опустился, набил трубку, чиркнул спичкой, заслонив огонёк от ветра ладонью, — всё это обстоятельно, не торопясь, и молчал не оттого, что не знал, с чего начать, а оттого, что был из той старой породы, что не любит торопить важный разговор. За полем стучали топоры — рубили жерди, и звук был мирный, нелепый здесь до странности.
— Ну вот что, прапорщик, — сказал он наконец, раскурив и пустив дым. — Дело твоё с дознанием — считай, заглохло. Не я его уладил, врать не стану: показал я, что знал, под своим именем, в твою пользу, да только не моё тут было слово решающее. А решило иное. Наверху сейчас не до тебя: армию по головам пересчитывают, виноватых ищут таких, что поболе прапорщика. Гладкому твоему велели, надо думать, доискиваться дел покрупнее — вот твоё и осело под сукно, недоведённое. Самоуправства за тобой больше не числят, а паче — некому им теперь числить. Бумагу эту казённую можешь хоть в рамку повесить на стену, хоть пустить на раскур — это уж как тебе любо.
Я поблагодарил его, и поблагодарил искренне, но радости отчего-то не было. Та бумага, что меня травила, и эта, что обеляла, выходили писаны одной рукой. Сегодня под суд, завтра в герои, и всё одним пером, не моргнув. Строить на ней я отучился.
— На раскур и пущу, господин подполковник, — самая ей честная служба. — И уже без усмешки, прямо: — А вам спасибо. Это я не бумаге говорю — вам. Этого не забуду.
— Да брось ты, — поморщился он, отмахиваясь трубкой. — Я не из доброты хлопотал, не выдумывай. Я из чистого расчёта. Мне такие, как ты, нужны до зарезу, прапорщик, — вот и вся доброта. От батальона моего после мешка остались, считай, рожки да ножки, я его теперь наново собираю из таких же, как ты, окруженцев, из чего придётся. И мне в этом деле дозарезу нужен офицер, который умеет водить людей не по уставной букве, а по живому уму. Так что — пойдёшь ко мне? Не приказываю, заметь, — спрашиваю по доброй воле.
— Пойду, господин подполковник, — согласился я без раздумья: лучшего и желать не мог. — Людей сколько у вас осталось?
— Считанные. Из четырёх рот хорошо если на полторы наберётся, да и те с бору по сосенке. — Он загибал толстые, прокуренные пальцы. — Унтеров путных раз-два и обчёлся. Винтовок недостача, патронов недостача, сапог нет вовсе. Вот тебе и весь батальон Окунева. — Он усмехнулся в усы, невесело. — Зато злые. Кто из мешка вышел, того уже ничем не
