удивишь.
— Вот и добро. — Он попыхтел трубкой, посмотрел в сторону разбитого поля сквозь сизый дым. — И ещё одно, чтоб ты знал. Я на тебя представление подал. За боевое отличие, к производству. — Он снял пенсне, протёр стёклышки о полу кителя, поглядел на меня, будто хотел убедиться, что я не обольстился раньше времени. — Только ты на это не надейся и не загадывай вперёд. Пойдёт ли оно, нет ли — не от меня зависит и не от тебя: наверху решат, и решат, может статься, ох как не скоро.
Он сунул пенсне обратно в карман.
— Да и гладкий твой, Вельяминов, бумаге этой ход тормозит, как умеет, а тормозить он умеет, бестия. Может, и выйдет со временем. А может, сгинет твоё представление в дальнем столе под сукном. Я тебе это не для радости говорю, а чтоб ты знал твёрдо: своё я сделал, подал. А там уж — как ляжет.
Он помолчал, выколотил трубку о голенище, поглядел на меня уже без прищура, прямо и серьёзно.
— И вот что ещё запомни. Война эта — не на месяц и не на год. То, что с армией стряслось, — это присказка ещё, а сказка вся впереди. Германца мы поначалу не в грош ставили, а он нас бьёт умением, не числом, и будет бить, покуда мы сами воевать не выучимся. Героев, в газетах любят, а на войне от них проку чуть, ежели они себя зря под пулю подставляют. Ты себя береги. Не для себя — для дела. Война долгая, и пригодишься ты ещё не раз. Уразумел?
— Уразумел, господин подполковник, — отозвался я.
И уразумел, по совести сказать, крепче, чем он мог думать: он-то выкладывал мне про долгую войну как горьким опытом купленную догадку битого человека, — а я, слушая его, помнил, мутно и без чисел, но твёрдо, что война эта и впрямь затянется на годы, обойдётся стране дороже всякого мыслимого счёта, и что разорённое поле, на краю которого мы сидели, — ещё не последнее из тех, что предстоит полить кровью, и далеко не самое страшное. Откуда мне это ведомо — про то благоразумнее было молчать, и я молчал, согласно поддакивал ему — так поддакивают человеку, который кругом прав, да только сам не знает, до какой степени и в каком ужасном смысле он прав.
— То-то. — Он грузно поднялся, кряхтя, оправил китель, одёрнул его обеими руками книзу — привычным движением старого строевика. — Завтра поутру и явишься ко мне. Сыщешь просто: спроси батальон Окунева, всякий укажет.
Я молча наклонил голову. Окунев сунул погасшую трубку в карман и вразвалку зашагал прочь, осторожно ступая по разъезженной грязи. Я остался сидеть на дереве один. Чин, орден, бумага с орлом — всё это лежало теперь где-то далеко, в тумане штабных канцелярий, и зависело не от того, что я сделал руками, а от того, чья подпись ляжет поверх моей. Цену той механике я уже знал. А тут, в разбитом лагере, иное, никем не подписанное, без приказа само валилось на меня.
* * *
А под вечер случилось то, что я запомнил крепче и дороже всякого производства и всякого ордена.
Они начали меня находить. Сами. Поодиночке и по двое, по трое. Те самые, кого я неделю назад вывел из мешка. Их раскидали по чужим командам и спискам, разбили на десятки, приписали к чужим фельдфебелям — а они порасспросили, где меня видали, и сыскали в огромном лагере. Солнце уже садилось за разбитое поле, наливалось красным, и от костров потянуло долгим вечерним дымом.
Первым пришёл Сорока. У него на меня нюх, как у ищейки, иногда казалось, что он лучше меня знал где я нахожусь. За ним подошёл Зотов. Молча протянул широкую заскорузлую ладонь. Я её пожал. Ладонь была горячая и твёрдая, как полено. Потом подтянулись двое из старого взвода — один с новой тряпицей на голове, другой в чужой, не по росту, шинели. Незнакомый бородач из приставших.
Они обступали меня тесным кругом, толкаясь плечами. Каждый норовил поздороваться за руку. Каждый говорил своё, разом. «Командир!» «Не забыл нас?» «А мы тебя обыскались!» Кто-то сунул мне кисет, кто-то — припрятанный за пазухой сухарь, ещё тёплый от тела. Я взял и кисет, и сухарь: отказаться было нельзя, это я уже понимал. Меня хлопали по плечам, по спине, кто-то тряс за локоть. Руки у всех были разбитые, в ссадинах и цыпках, рукопожатия — крепкие до боли. От них пахло махоркой, потом и сырой шинелью. И все они звали меня командиром.
— Вы, ребята, теперь по другим частям, — сказал я им. — Я вам и не командир больше.
— Это по бумаге не командир, — тут же отрезал Сорока. — А по делу — командир, и весь сказ. Мы за тобой через топь шли, под пули шли. Этого, никаким пером не отпишешь.
Кругом одобрительно загудели. Сорока подождал, пока стихнут, поскрёб щетину и завёл, хитро щурясь:
— Бывал я, братцы, под Мукденом в одной части. И был у нас там капитан — грудь вся в крестах, усищи, голос труба иерихонская. На бумаге герой из героев, в приказах завсегда первый. А как дойдёт до огня — где капитан? Нету. Капитан, вишь, в обозе по карте прикидывает, с какого боку враг пожиже да к какому начальству поближе.
— А вышло чего? — поддел кто-то из молодых.
— А вышло, что в первом же деле капитан тот штаны попортил, да так, что весь батальон со смеху лёг, а как вспомнят — и посейчас лежат. — Сорока выждал хохот. — Я ведь к чему. Крестов у нашего прапора покуда нету. И в приказах его нету. А мы все вот они — живые, на ногах. Считай сам, ребята, чего дороже.
Солдаты захохотали — тепло, от души, — и я смеялся со всеми: Сорока, как у него всегда выходило, грубой байкой сказал то, чего всерьёз, не сробев, не скажешь.
Смех погас не сразу — ещё перекидывались, поминали того капитана, кто-то добавил своё про обозных храбрецов. Сумерки тем временем загустели, костры по полю проступили ярче, и лица вокруг меня стали оранжевыми с одного боку и тёмными с другого. Когда отсмеялись совсем, вперёд
