жизни за гранью у меня не было. Долг тут получался обоюдный, и связывало нас то, чего ни приказом, ни бумагой не развязать.
Костры моей полуроты горели вечером вразброс по краю лагеря, и я прошёл между ними напоследок, перед тем как лечь. Тянуло дымом, мокрой шинелью и варевом из общего котла. У одного огня Сорока, дымя трубкой, плёл что-то небывалое про Маньчжурию — будто бы там у него конь был учёный, на свист приходил и махорку из кармана таскал, — и зелёные слушали, разинув рты, и верили, дурни, и страх сходил с их лиц. У другого костра Зотов молча перебирал замок оживлённого пулемёта, поплёвывая на тряпицу и протирая каждую часть на свет, — и эта его возня успокаивала вернее всяких слов. Я смотрел на всё это из темноты, неузнанный, и было мне впервые за долгое время не тоскливо и не тревожно, а просто хорошо — как бывает человеку на своём месте и при своём деле.
Я стоял в сгущавшихся сумерках, смотрел на дымки их костров и думал уже не о прошлом, а о том, что будет завтра и послезавтра. Затишье долго не продлится. Скоро нас куда-нибудь двинут — латать дыру, прикрывать отход, держать рубеж, — война найдёт нас сама, как находила всех. И когда найдёт, эту сотню надо будет провести через неё с наименьшей кровью, как я провёл три сотни через мешок.
И это, против ожидания, не давило меня, а держало на ногах. В начале я изводился бессилием: чуял, что катится беда, и отвести её не мог, и грыз себя без толку. Беда отгремела. Будущее снова было темно, как у всех, — а взамен у меня появилось дело по руке: сто человек, которых надо обучить, сберечь и провести через войну. Не историю спасать — этих ста. И в этой малой, осязаемой задаче было для меня теперь больше толку, чем во всех прежних громких терзаниях о большом и непоправимом.
Насчёт того, что нас ждёт, я не обольщался. Германец, разбив одну армию, на том не остановится: раз ударив накоротке, он не даст распрямиться и отойти спокойно, а покатит дальше, на соседей. Затишье наше — короткая передышка, пока он по своим железным дорогам перебрасывает свежие корпуса с фланга на фланг быстрее, чем мы успеваем подвезти их пешим ходом; в этом он на всей войне был ловок, как никто. А нас бросят затыкать дыру — скоро и без подготовки, как в горячке отступления суют в огонь всё, что под руку попало. А сотня моя, толком не сколоченная, наполовину зелёная, ещё не отстрелявшая в поле и единого залпа разом, примет первый бой не тогда, когда будет готова, а когда прикажут, — и в этом-то первом бою и решится, выйдет из неё часть или рассыплется при первом натиске и ляжет зря. Вот к нему я и обязан был их успеть — за считаные дни, которых, может, и вовсе не было в запасе. Роптать тут не на что и не перед кем. Дело есть дело.
Глава 22
«Что впереди»
Дни пошли заполошные, тесные, набитые делом до отказа, и в этой тесноте мне даже думалось легче — некогда было думать о дурном.
Я натаскивал полуроту с утра до ночи. Не муштрой — на муштру не было ни времени, ни охоты, — а тем немногим, но насущным, что и впрямь сберегает человека в бою и чего ни в одном уставе толком не вычитаешь. Учил рассыпаться цепью по свистку и не жаться друг к дружке, потому что плотная толпа — это братская могила для пулемёта. Учил окапываться лёжа, малой лопаткой, за минуту, потому что земля на войне — первый друг и первая броня. Учил перебегать короткими бросками: упал, перекатился на сажень в сторону, встал не там, где упал, а где тебя уже не ждут. Учил беречь патрон, не палить в белый свет, бить наверняка. Всё это была не наука даже, а ремесло, ухватки, — те, что в меня самого вколачивали не на плацу, а в поле, по одной за каждого, кого недосчитывались к ночи. Теперь я гнал её в своих за считаные дни, на сухом, — и оттого спешил, и злился: на спешку, на себя, на то, что иначе не умею.
Зелёные поначалу всё делали невпопад: падали не вовремя, вставали не вовремя, путали свисток, копали лениво — пока я не отбирал у такого лопатку и сам не выгребал себе рядом ложок в полминуты: вот столько земли между тобой и пулей, больше тебе никто не насыплет. Лопатки малые, черенки сырые. К вечеру новички разжимали ладони с трудом, по одному пальцу, и под лопнувшими волдырями розовело мокрое мясо. Я велел старикам показать им, как обмотать черенок тряпицей да держать не в самой горсти, а с поворотом, чтоб не рвало кожу.
Старики тянули их, как умели, — где словом, где подзатыльником, где насмешкой. Сорока возился со своими, точно нянька с ребятишками, и учил их не страхом, а смехом, и у него выходило быстрее, чем у иного крикливого унтера: напуганный человек цепенеет, а засмеявшийся отходит, оживает, и руки у него начинают слушаться.
— Ты не на небо гляди, дура, ты в землю гляди! — приговаривал он, гоняя долговязого парня по полю. — Небо тебя не спасёт, на небе один бог да аэроплан, а оба тебе не пособят. Земля спасёт! К земле жмись, как к бабе, теснее, теснее, чтоб пуля над тобой свистела, а тебя не достала! Во-от. Понял теперь? То-то.
Я и сам не гнушался показывать руками. Ложился в осеннюю грязь рядом с зелёным, тыкал его носом: вот так води стволом, вот сюда гляди, а не в облака. Бегал с ними перебежками, валился, вскакивал, снова валился, покуда они не запомнят это телом, а не головой, — потому что в бою голова отказывает первой, а тело, ежели выучено, делает всё само, без неё.
К полудню шинель на мне стояла коробом от засохшей глины, и денщик, принимая её, только вздыхал. Кадровый офицер поморщился бы: прапорщику валяться в пашне бок о бок с нижними чинами — урон достоинству. Пускай морщатся. Я не достоинство берёг — я людей.
Я узнавал их понемногу. Долговязого, которого Сорока гонял к земле, звали Игнатом; был он гончаром из-под Тулы и винтовку чистил
