так, будто это не казённое железо, а его собственный горшок на продажу, — медленно, нигде не пропуская.
Был молчаливый сибиряк-промысловик, стрелял, как Робин Гуд, только не из лука — его я сразу приметил для меткой стрельбы.
Был балагур-костромич, второй после Сороки зубоскал, что держал полроты в духе и сам не ведал, какая это на войне ценность. Был угрюмый бородатый старовер: не пил, не сквернословил, сидел на привале наособицу, а раз, когда двое сцепились из-за котелка, развёл их одной рукой, не подымаясь с земли, — и оба отчего-то притихли.
Каждого надо было узнать, прежде чем дать ношу по силам и поставить на верное место.
Зотов меж тем возился со своим максимом — единственным, зато его гордостью и моей главной огневой силой, — сколачивал к нему расчёт потолковее, гонял на время, заставлял разбирать и собирать замок с завязанными глазами.
Я подходил, смотрел. Замок у максима — штука капризная, не приладишь как надо личинку, и заклинит на третьей ленте, в самый неподходящий час. Зотов гонял своих до того, чтоб руки сами находили винт в темноте, на ощупь.
Учил беречь воду в кожухе — без воды ствол раскаляется и сядет, а воды на позиции взять негде, — учил подавать ленту ровно, без перекоса, не дёргать. Запасной ствол да замок, снятые с того побитого собрата, коробки с лентами, маслёнку он держал при себе и считал, как скупой казну.
К Прошке он приглядывался особо: парнишка оказался смышлёным, схватывал на лету, и Зотов, не говоря худого слова, мало-помалу прибрал его к пулемёту вторым номером. Раз только, когда Прошка перекосил ленту, Зотов молча отвёл его руку, поправил сам и постучал чёрным ногтем по приёмнику — гляди, мол, сюда. И всё.
Прошка, ещё вчера трясшийся от страха, теперь ходил гоголем, гордый доверенным делом, и за обедом норовил сесть поближе к своему максиму, будто боялся, что отнимут.
К концу недели полуроту было не узнать. Не то чтобы она стала войском — войском за неделю не становятся, — но каша спеклась, схватилась, как схватывается на первом морозе осенняя слякоть, обретая твёрдость.
Зелёные перестали шарахаться от собственной тени, выучились копать, падать, перебегать, держать строй и слушать команду с полуслова. Старики приняли их, обтесали, разобрали по-братски под свою опеку. Меж людьми протянулись те незримые нити, что и держат часть в бою крепче всякого устава и приказа: вот этот за того в огонь пойдёт не задумываясь, а тот этого собой прикроет.
Особо я возился с меткими. Сибиряка-промысловика и ещё троих, у кого глаз и рука оказались верны, я свёл в отдельную охотничью команду и натаскивал бить не залпом в белый свет, а прицельно, выбирая цель: офицера, пулемётчика, связного — того, чья смерть стоит десятка рядовых.
В уставе такого не было — там велели палить ротным залпом по команде; а я берёг меткого человека, как берегут редкий инструмент. Сибиряк мою науку принял молча — он и в тайге бил так, чтоб одним патроном и наверняка, — и только раз обронил, что человек, мол, цель покрупнее белки, а оттого и попроще.
Я ставил их у плетня, в отрытые ячейки, и учил мерить расстояние на глаз: на пятьсот шагов бери выше, на триста целься в пояс. Сибиряк лежал как камень, хоть час, хоть два, и остальные обвыкались, глядя на него.
Раз я решил его испытать. Шагах в трёхстах, у дальнего плетня, поставил старый снарядный ящик и мелом нарисовал на нём круг с ладонь, а в круге — малый крестик.
— Попади, — говорю, — да не в круг. В крестик. И не в середину, а в левый его конец.
Сибиряк лёг неторопко, обмял локти, повёл стволом — приладился. Выждал, пока стихнет ветер в бурьяне. Я уж было решил, что он там задремал. А он придержал дыхание — и ударил, коротко, буднично, как вгоняют гвоздь одним точным стуком.
Прошка сбегал к ящику, принёс. Пуля сидела на левом конце крестика, впритык, — будто отмерили загодя. Зелёные, что сошлись поглазеть, примолкли; кто-то тихо присвистнул, а долговязый Игнат поглядел на сибиряка с тем уважением, с каким мастеровой глядит на чужую ладную работу.
— В тайге, вашбродие, — обронил сибиряк, отряхивая с колен землю, — бьёшь не куда придётся, а куда надо. Белку — в глаз, чтоб шкурку не попортить; соболя — под ухо. Зверь большой ли, малый, а место своё у всякого одно. Человек тем же шит.
Сказал спокойно, без похвальбы, будто про погоду, и снова замолчал — надолго. Я кивнул и запомнил. С того дня я завёл меткачам науку нехитрую, да злую: прежде чем спустить курок — назови вслух, куда метишь. В плечо. В колено. В руку, что винтовку держит. Палить в белый свет умеет всякий; цену на войне имеет тот, кто наперёд знает, куда ляжет его пуля, — такой и заводилу из цепи выдернет, и, коли прикажут, возьмёт не насмерть, а как велено. Гонял я их после этого пуще прежнего, а сибиряка берёг особо
* * *
На третью ночь нас подняла тревога.
Я спал чутко, как привык в мешке. Вскочил от крика раньше, чем продрал глаза. Кричали с дальнего поста. Кричали страшно, на одной ноте:
— Германец! Германе-ец! Идёт!
Рука нашла наган раньше головы. Ноги — сапоги. Я выскочил из-под шинели в холодную тьму, а пальцы уже сами щёлкнули барабаном — заряжен ли. Заряжен. Сердце колотило в рёбра. Голова, однако, была ясная — мешок выучил.
Лагерь вскинулся. Затрещали выстрелы — пока бестолковые, в темноту, на голос. Кто-то заметался. Кто-то заорал. Зелёные мои повскакивали с земли ошалелые. Один стоял на коленях и дёргал затвор взад-вперёд впустую, забыв набить обойму. Другой совсем потерял голову — кинулся бежать в тыл, не разбирая дороги.
Вот оно. Вот первая проверка. Не бою ещё — нерву. Ещё миг — и побегут все.
— Стоять! — рявкнул я в полный голос. — Полурота, ко мне! Не палить! Без команды не палить!
Голос у меня был теперь не тот, что месяц назад. Тогда бы меня не услышали в таком гвалте. Теперь — услышали. И залегли.
Старики первыми. Сорока уже был на ногах, рычал на своих:
— Куда⁈ Назад, сукины дети! К командиру!
Зотов, не суетясь, разворачивал пулемёт в сторону крика. Бородач сгребал отделение в цепь. Я расставлял людей по уму: стариков вперемежку с зелёными, лицом к
