– Сынок, да ты, оказывается, настоящий чемпион. Учти: я на тебя поставил, так что не подведи! Значит, можешь, когда захочешь, ленивая скотина!
Потом Он добавил не без издевки:
– Если б еще знать, где надо вылезти, правда? Следующая остановка… через четыре минуты тридцать секунд.
Я поднял голову и осмотрелся. Понял, что до динамика не доплюну. Вагон был хорошо освещен, и вообще внутри него оказалось довольно чисто и уютно. Вдоль стен были устроены сиденья с поручнями. Над самым красивым, отделанным золотом диваном, который находился справа от дверей, имелась табличка, сразу бросавшаяся в глаза. Я сумел прочесть ее без посторонней помощи. Надпись гласила: «Места только для неприкасаемых».
Поскольку в ту минуту мне было плевать на здешние условности из-за снова разгоревшейся боли, которая скручивала меня в корявый винт, а красивый диван оказался ближайшим, я заковылял к нему. Тем временем состав тронулся с места и начал быстро набирать ход. Сила инерции придала мне дополнительное ускорение. Я потерял равновесие и врезался в гнутый металлический поручень, после чего, хватая ртом воздух и корчась от яростного пламени в боку, рухнул на диван.
В глазах еще не погасли радужные круги, когда моя тощая задница соприкоснулась с мягкой и теплой поверхностью. Я лег, пытаясь прийти в себя и собраться с силами до обещанной ЕБом остановки.
Поезд разгонялся с мощным гулом. Арочные пролеты туннеля за окнами слились в серую пелену. Колеса гремели на стыках монорельса, и каждый удар будто вбивал тупой гвоздь в мою голову. Соображать в таких условиях – подвиг, на который я был неспособен. Поэтому я просто подбил промежуточный итог. Нож, ствол, тридцать шесть патронов, ни капли воды, несколько бинтов и капсул с антибиотиком. Маловато для выживания, если только ЕБ не подбросит очередной «приз». Карту я потерял, но как раз об этом жалеть не стоило. С некоторых пор карта стала совершенно бесполезной – я был уверен, что назад дороги нет.
Мне казалось, что прошло гораздо больше четырех минут. Кроме специфических запахов материалов, внутри вагона пахло человеческим потом. Но потеют не только от страха, а и от жары. Это был, так сказать, благородный пот… Выстрелов я не слышал, что немудрено – от переднего вагона меня отделяло полдюжины переборок. Оставалось только догадываться, что там происходит. Добралась ли Сирена до счастливчика? А если да, то кто кого прикончил? И если она его, то что теперь делать мне?
Шумовой фон забивал любой звук извне. Некоторое время я с сомнением поглядывал на дверь в торцевой стенке, через которую можно было попасть в соседний вагон. Она наверняка была заперта, и я прикидывал, стоит ли бить стекла, чтобы попытаться совершить рискованный для раненого трюк. Оценив свое плачевное состояние, я решил подождать с этим, отложив гимнастику на самый крайний случай.
Состав начал тормозить. Я с сожалением отклеился от мягкого дивана, слегка подпортив кровью позолоту, и потащился к дверям, чтобы в случае чего успеть вылезти на платформу. Загадка ЕБа насчет нужной станции была, как всегда, образцом снисходительного юмора. В самом деле, я не удивился бы, окажись поезд экспрессом, курсировавшим между адом и раем с остановками на обитаемых горизонталях. Открывались неограниченные возможности для случайного пассажира вроде меня – надо только знать, где соскочить. Не угадал – извини. А я и так заплатил за поездку слишком дорого…
За окнами вагона забрезжил внешний свет. Арки теперь напоминали мелькающие ребра гигантского скелета, а пролеты – сегменты червя. Скоротечная заря неслась навстречу и разгоралась, словно солнечная корона, добиравшая яростного блеска по ту сторону волшебных витражей Монсальвата.
«Не жди ничего хорошего, дурак», – твердил я себе. Но что-то внутри меня жадно тянулось к свету, к любомусвету – оно знало только одно направление, только один путь: из темноты. Этопрорастало в непроницаемом мраке подземелья, как мифические семена из библейских россказней Сирены, – и ростки всегда тянулись вверх…
Я был на секунду ослеплен, когда состав вырвался из туннеля. Изображение чего-то громадного, чуждого и невозможного запеклось на сетчатке, будто плетью хлестнули по глазам. Я щурился, морщился от боли, но смотрел, смотрел, боясь упустить свой шанс.
Потом привык, и стало легче. Поезд еще не остановился, а я уже увидел достаточно. Моим крайне ограниченным ЕБом представлениям был нанесен сокрушительный удар.
Платформа из белого гладкого вещества (камня?) тянулась на добрую сотню шагов. За нею открывался выход в огромное сияющее пространство. Свод был неразличим, а из-за нависающего козырька пещеры я не видел самого светила. Языки песчаных дюн подобрались совсем близко к краю платформы и лежали, словно волны застывшего прилива. Преобладающими цветами были желтый и белый. Вдали по песчаным холмам цепочкой брели какие-то горбатые животные – каждое из них казалось больше и уродливее взрослого крысоида в десятки раз. А когда двери вагона раздвинулись, в лицо мне дохнуло раскаленным и сухим ветром пустыни. Простор засасывал, словно жуткая воронка кошмара. Я вцепился в поручень, испугавшись бесконечности, перед которой я так ничтожен – жалкое обманутое дитя…
Да, я был ошарашен, но не настолько, чтобы забыть, по какой причине меня сюда занесло. Я высунулся из дверей, высматривая Сирену. Если бы она решила сойти здесь, я без колебаний последовал бы за нею. В моем положении спутников не выбирают. При этом я понимал, что могу не успеть перебраться в следующий вагон.
Однако из состава никто не вышел – ни впереди, ни сзади, – и я проглотил очередную порцию кислятины, в которой были поровну смешаны страх и поганое предчувствие. Оставалось утешать себя тем, что, по крайней мере, из вагона никого не выбросили.
Зато в десятке шагов от меня на платформе стоял…
26
Старик медленно приближался. Он смахивал на заведенную куклу. Он был почти голый, если не считать одеждой дурацкую юбочку, висевшую на бедрах, которая, впрочем, ничего не прикрывала – из-под нее свисал сморщенный мешочек.
Аборигена можно было понять – на его горизонтали было чертовски жарко. Я обливался потом и слизывал с губ соленые капли. Через открытые двери вагон успел «наглотаться» на станции горячего воздуха. Теперь снаружи было жарче, чем у меня внутри. Лихорадка дожигала то, чего еще не сожрал голодный Оборотень. Воображаемые потоки воды колыхались передо мной, будто прозрачные завесы, липнущие к ресницам. Сквозь них я пытался разглядеть ходячее пугало.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
