не принимали в себя столько воды, как Васины сапожнишки, – словом, вечером они так мягко спускались с ног, что твой чулок, и не только хлюпали и чавкали скромно, а прямо мама выливала воду из них, как из кувшина. Наконец у самой скромной бабы с бельем, на речке, хвост не был так высоко вымочен, как у Васина тулупишка, и мама говорила величавшую скромность, если она бранила Васю только так: «посмотри-ка, собака, ведь ты по пояс шубу-то отделал!» – Не по́ пояс, нет, совсем не так: а самый воротничишко-то, черт его знает, какими-то окольными дорогами, – сползал с шеи на пятки и полоскался тоже в лужах! Словом, если оставалось на Васе что-нибудь истинно-сухое, так это шапка, и то уж только потому, что выше шапки Вася в лужи никогда не заползал. Да, более всех действовала весна на Васю. Сам Вавила, стоящий среди улицы, – облокотясь на лопату и мысленно думая над кучею навоза: «А что, не спустить ли весь в реку? – эй, стечет?..» – сам Вавила не мог испугать Васю даже в то время, когда говорил ему: «Эй!.. вон мать идет, – смотри»… Ничего не бывало: и на эту страшную грозу Вася только взглядывал в ту сторону, да бурчал про себя: «Ну, ври еще, – где она идет?» И затем опять принимался устанавливать в быстрейку свою мельницу, вертлявую как петербургская модистка. Сама Ионовна, подойдя и говоря: «Опять ты, Вася, весь размок, золотой мой; мать-то побьет тебя, – поди хоть на кухню ко мне – просушись маленько», – и сама Ионовна не действовала в то время, когда заманчиво ревел полуденный навозный ручей. Сам тятя, бегущий на базар и кричащий издали: «Эй, любезный, опять ты мочишься? пошел-ка в избу!..» – и сам тятя действовал не более Ионовны. И если убегал Вася после того за калитку, так собственно только для того, чтоб посмотреть из-за нее: далеко ли ушел тятя? не заворотил ли уж в переулок? А затем шалун опять прыскал на самую середину улицы. Наконец сама грозная мама, плеткой указывающая на штанишки, окрашенные в навозную грязь, и та действовала не более, как на полчаса, – словом, до тех пор, как появлялось у Васи такое непреодолимое желание, которое не в силах уже была превозмочь и самая мамина гроза.
Да и могло ли быть иначе? Посудите: солнышко точно смеется, и после длинной скучной зимы само манит всякого человека на улицу, так что и взрослый, и старик, а больной – все порываются погулять. Каково же терпеть Васе? А тут где-нибудь на проталинке, смотришь, уж высунулся хохолок новенькой травки, да такой ярко-зеленый, что просто поцеловал бы его, если б только выпустила мама. А там резвая быстрейка под лучом солнышка-красного таким серебром шевелится и таким живьем прыгает, что и сам не заметишь, как опять упрыгнешь за ней из избы. А тут еще зажурчит, заревет, да набьет в ямке такие славные белые клубья пены, что так бы вот и подхватил их на руку! – Ни за что не усидишь в избе; мне кажется, с само́й маминой сахарной бечевки и то сорвешься весною, в полдень. А тут еще мельница так катает, что только в глазах пестрит крыльями; а там еще лодку так хватило в рытвину, гораздо сильнее какого-нибудь Ненасытинского Порога! Здесь уже не таким нужно быть ловким лоцманом, как на Днепре: здесь, чуть только сплошай – глядишь, и лодку унесло, и сам за ней полетел носом в лужу, особливо когда стоишь на одной только кочке, на которой сверху разогретый мокрый навоз, а под ним, как плешь, скользкий, гладкий лед. Вот и стой на этом ловко! А все-таки хорошо весною, особенно маленькому Васе, – эх!.. – как хорошо!
За играми и просушиванием Васи незаметно подвинулись и вешние праздники. Прошло и Благовещение, в которое – по сказаниям Ионовны и всех дворовых старух – даже птица гнезда не завивает, – так велик этот праздник! Прошли наконец и воскресенье за воскресеньем, и дошло до того, что очутились и два рядом: лазарево и вербное.
В последнее воскресенье, поутру, мама с Ионовной пришли с заутрени с порядочными пучками вербы, из которых один – у Ионовны – был голый и длинный и готовился для коровы, чтобы стегнуть ее разок-другой, когда весной погонят ее в первый раз в стадо; другой – у мамы – коротенький и мохнатый, как пушистая муфта, готовился для Васи, чтобы и его уж стегнуть раз-другой, хотя он и не похож был на теленка и не готовился отправиться в стадо. Стегнуть же все-таки следовало. Конечно, оно не затем, чтобы он, как Субботка, давал больше молочка, а затем… то есть так, как и многое, еще делается у нас на Руси святой, делается часто всеми, и делается все-таки собственно потому, что прежде там делалось нашими стариками. А почему стариками так делалось? – так на это всякий из внуков отвечал только: «Да так, вишь обычай был таков в стары годы. А теперь уж что его бросать? не нами век начался, не нами и кончится: уживались с ним кое-как наши старики-дураки, да жили еще припеваючи, жили – говорят – не тужили, – ну, значит, и мы как-нибудь проживем по старому обычаю…» Ну, а обычаи старых годов затейница Ионовна знала так хорошо, как не знает твердо и монах иной своего старого монастырского устава.
С умилением, чуть ли не с молитвой, заворотила мама живописно-раскинутую рубашонку спящего Васи, и так благочестиво принялась его постегивать, что, иной, смотря издали, думал-бы, что она подошла только благословить спящего ребенка. Одно только умильное подпевание: «Вербы хлест, бей до слез, на куличи, на перепочины, на красные яйца!» – одно только подпевание и доказывало, что мама была занята не материнским благословением, а делала свое дело – занималась полицейским постегиванием воскресным.
Удивленный Вася со сна хотел было покрепче рявкнуть, чтобы уж сразу отшугнуть тех наглецов, которые так рано и так бессовестно осмелились распорядиться без спросу его спиной; – оказалось, что плакать решительно было некстати, потому что мама и Ионовна стояли перед ним, как само утешение, хотя и с прутьями, но с такими веселыми лицами, с такими материнскими улыбками, которые замечались у старух только разве уж в самые большие праздники, когда смеется весь христианский мир.
А проказница Ионовна – только открыл Вася удивленные глаза – тотчас принялась ему рассказывать: «Тебя, Васенька, Господь бог велел похлыстать за то, что ты проспал вербную заутреню».
«Полно, так ли? правда ли, однако?» – подумал Вася, наскоро одеваясь, как обыкновенно одевался
