наконец вскакивает в раз обеими, и целый день мечется, как угорелая кошка, не приседая даже и по нужде глядя. Об одном этом у Ионовны так, мне кажется, читался трактат обширнее славного трактата профессора Пирогова о руке. Если только кончик носа зачесывался – это означало: в рюмочку смотреть; а если подальше чесался – ну, это означало уж тогда: в стаканчик заглянуть. С другого конца зачесывался нос, то есть-с переносицы – ну, это видеться с гостем, или кланяться с приятелем. А как на беду да весь нос зазудел – ну, это уж не хорошо: это не собачий вой, – пожалуй, как раз и барину русскому напророчит карачуна, не только старой барыне. Зуд в правой ноздре всегда у нее означал: или встретиться с попом или снюхиваться табачком; а зуд в левой, кажется, встречу, или знакомство с самим чертом. В обеих же ноздрях появившийся зуд – по-нашему, это просто насморк, – ну, чихнул раз-другой по-русски, пожелал здоровья… и только! – а у Ионовны – нет! у нее это предвещало чуть ли не мор с голодом, или уж по крайней мере войну с Наполеоном – вот как! Что-то такое-этакое больно замысловатое!..
Впрочем, довольно и этого. Всего ведь не перескажешь, что по заметам своим предвещала старая вещунья Ионовна человеку, у которого чешется нос. Недаром Ионовна прожила чуть ли не столетие: она много-таки видала на своем веку.
По одной народной медицине (которою теперь так дорожат у вас) Ионовна стояла гораздо выше бабушки-Чудихи, и даже не уступала Зверобоихе-лекарке, которая во всем городе без разбору лечила всех – и коров, и людей, и лошадей. Каких не знала болезней и трав хитрая Ионовна! Чирей, например, она называла барином, и даже утверждала окончательно, что лечить его ничем нельзя; он тогда только проходит, когда сорвешь ему голову, и то это ужасно больно. Барыня называла какую-то бесполезную чилигу – колючий желтый пустоцвет. Барченком она называла репей и утверждала окончательно, что он так сильно отращивает волосы, что и плешивый человек обрастает, когда вытопишь из него сок да помажешь голову больному. Обыкновенный наш лопух, она, замысловатая, называла холостым репьем, и он с величайшею пользою употреблялся у нее во всех женских болезнях, и еще при сидячей жизни чиновника, да в собачьей старости. Всесильный сороконедужник и знаменитую матрешку знахариха-Ионовна употребляла не только ото всех недугов даже с пользою советовала и бабам употреблять их, вместо волшебного корешка бабушки Сампсонихи, и всем девкам, в случае необходимости, предлагала прибегать непременно к матрешке. Это конечно не потому, чтобы Ионовна сама восставала против волшебных корней покойницы, а потому собственно, что под старость она как-то избегала наговоров и ворожбы, чтобы лишний грех не пал на ее душу. Наговоры она делала только над мордвинником или татарами. Вот только их и решалась старуха заламывать с нашептываньем: «трава-травица, трава-мордвинничек, ты выгонь мне, ты выведи злобных червей из коровушки, из коровушки моей, матушки – свет Субботушки, в три дня, в три часа, в три минутушки: выгонишь – так выпущу, не выгонишь – так высушу». Но и делалось это Ионовной не греха ради, а только уж для одной Васиной Субботки, – только для нее и ворожила греховница! А для чужих коров Ионовна заломить мордвинник верно-бы не решилась – грех! Да; большею частью употреблялись у нее в лекарство травы самые невинные, как например, «девичий разум» да «бабье раздумье», что в переводе на аптекарско-кухонный язык означало – «перекати-поле». О знаменитых же зельях «плакун-траве», «разрыв-траве» и «жабрей-траве» трусливая Ионовна повествовала всегда с таким страхом, что у нее округлялись глаза и закатывались зрачки. «В них, – говорит, – это уж сам он-то и сидят!» И затем старуха или крестилась, или плевалась, или уж махала только рукой.
Раз было видел Вася, как Ионовна с мамой понесли Ваню-братишку к короткому столбу и, смотря на него, что-то долго ворчали, а Ионовна так даже и вслух выговорила: «воротный крюк, придорожный крюк, сними с раба божья Ивана крик, денной-полуденный, ночной-полуночный, от светлого-месяца до красного солнышка, во имя отца и сына и святого духа». Да и то дело-то было перед масляной, а на первой-то мама с Ионовной говели: верно покаялись обе в глупостях старому своему духовнику Макарычу, а тот верно и шугнул их за это. Да на деле-то оказалось после – порядком, – так шугнул, что с тех-пор, как рукой сняло – не ворожат и до сих пор ни та, ни другая. Вот так духовный отец! вот этаких бы нам побольше, так мы бы тогда раскидывали на бобах-то поменьше.
Из всех познаний, которые почерпал в это время от старух своих Вася, всего плоше удавались ему наши бедные славянские молитвы. Это не потому, конечно, чтобы мама их не знала, или Ионовна не могла его научить, – напротив! они обе были настоящие молитвенники: звали очень много, и с охотой та и другая порывались взапуски научить своего любимца Васеньку главному – молиться богу. Да дело-то здесь в том, что охота-то смертная, да участь-то горькая: знали-то они так, что лучше бы вовсе ничего не звали! И это еще самое правильное, когда вместо «семени Авраамова», читалось у них на молитве «Семена Романова», а то были у них места еще и позамысловатее этого. – Одно, что благодетельно было для Васи: это строгий и своеобразный взгляд мамы на эти молитвы. Если бы, например, Вася по лености утверждал, что такую-то длинную молитву он еще не доучил, как следует, до конца, – мама, во своему разумению, строго отвечала: «ну, ничего, что не доучил; половину проговори и то с тебя будет: богу не нужно, что ты много болтаешь языком, – хоть немножко помолись да с толком». И за эти разумные слова верно Господь бог прощал и самое маму, которая, по неведению ее и по рабскому вечному недосугу, так безбожно перевирала наши великие и чудотворные, святые славянские молитвы!
Да, строга была мама относительно моления богу, ай-ай строга! Часто, часто над заленившимся Васей стояла она с плеткой и совершенно спящего постегивала для возбуждения к вечерней молитве. Нежно и горячо любила она своего баловня-Развасюрыньку, ну, а что касается до праздников или молитвы, так только держись! «Успеешь, – говорит, – после научиться чему-нибудь другому, а молиться не научишься уж, – учись теперь вот, пока я учу!» – и за этим хоть сквозь слезы, а все-таки разрешала Васю своего стегнуть. Однажды бедный маленький Ваня, выучившийся от брата старшого так хорошо высовывать свой язычок, высунул его к несчастию в то время, когда
