пар, словно дым колдуна, и повалят из него, как из омута, и черти с балалайками, окутанные в черные армяки, с рожами, размазанными сажей, и с искрами во рту; и попы в рогожных ризах с мочальными бородами, лихо пляшущие в присядку; и медведь с гармонией, в вывороченной бараньей шубе, до поту лица выделывающий, как ребята воровали горох; и гусар в инвалидной шинели, со звездою на груди, с выведенными углем усами по всей щеке, с бумажными эполетами и в сине-бумажном дурацком колпаке с орлом; и румяный мальчик в узеньких белых офицерских штанах и куртке, с полными грудями и косой, торчащей из под соломенной фуражки; и мельник-колдун с толстым ваточным брюхом, конопляной бородой, торбаном и диким басом, и с таким же диким и бессмысленным вздором. Все это зараз обхватывает сердце ребенка и холодом и жаром, и враз ему и весело и страшно, и забирает самого охота замаскировать рожицу свою сажей, или пуститься в присядку с попом! По самой фигуре его, стоящей на прилавке, видно, как бы он теперь отдергал трепака с этими всеми чертями, если бы только был не маленький.
А там, на другой половине барского двора, в барских светло-высоких хоромах, целая вереница сенных горничных девушек с визгом подхватывает похороны золота, гораздо звончее похорон самих господ. Сам питерский дяденька подыгрывает им на гитаре щуку из Нова-города и даже сам Василий Иваныч подтягивает басом для пополнения хора, воспевающего славу солнцу высокому на небе и государи на сей земле. А так, только схлынет ватага чертей из избы и приумолкнет на время хор, воспевающий славу коням и слугам царским, – опять пошла писать: и деревня, полная мертвецов и привидений, и покойник с кладбища, подошедший постучать в окно, и морозная сверкающая ночь, и сенная девушка с зеркалом перед месяцем, и предательский скрип ноги человека по морозу, и резвушки, бегущие на перекресток спросить: как зовут молодого парня Кувардашку, и овин, и подслушивание, и церковь, и бани, и оборотни, и колдуны, и ведьмы, и журчание веретена, и дрема Васи, и длинная заманчивая сказка волшебницы-Ионовны – и все это наконец смешивается и представляется воображению ребенка в каком-то сияющем ореоле старины. Чуден твой волшебный мир, широкая святая Русь!
Как теперь мне чудится она, сидящая перед дымной, нагорелой лучиной, и прихотливое сверкание и замирание огня играет с ее добродушным лицом. Ярко озарится изба, сильно вспыхнет пук сухой лучины, и в это время непременно смеркнет пред всеми добродушная улыбка сказочницы Ионовны; запищит мозглявая сырая лучинка, синие язычки огоньков покажутся из обоих ее боков, уголек стрекнет от кончика в сторону и завертится буравчиком дымок… «Что ты, Господь с тобой, так не весело горишь у нас?» спросит озабоченная старушка у лучинки. А затем, как будто утомившись, возьмет и заговорит опять ласково своему любимцу:
– А вот, мой батюшка, золотой Васенька, и Васильев вечер к нам подошел. Люди добрые говорят: на Васильев-то вечер денька на куриный шаг прибывает. Вот как уж… А там, глядишь, и весна уж не за горами: как-раз подкатит к нам с тобой, со своими ясными деньками. Тепло таково будет человеку, а на душе – так ясно, особливо как придет праздничек-то светлый Христов. О, о-хо-хо! кому-то приведет Господь бог разговеться да встретить ее, матушку? Птички таково весело будут распевать! ну, скворчики опять пожалуют к нам, жаворо́нушки тоже прилетают на сороки-то мученики. Ну и мы жаворонку с тобой испечем, – знатного такого – просто залюбуются все! А там, после сорок-то мученик, уж недалеко и весне быть. Пристукнет еще после того ровно сорок утренничков легоньких, да уж на великий-то праздничек Благовещенье лето зиму-то и поборет, – так уж и поборет!.. Вишь, Господом все так устроено, родимый мой Васенька! Сперва-то наперво, вишь, Василия-капельник, угодник божий, подходит, – ну, он и пожмет немножко зиму-то: она и заплачет капельками… и заплачет с крыши-то… Слезки, вишь, роняет зима-то, – знать, жалко нас ей… А тут, за угодником-то божьим Василием, и Евдокей сейчас на дворе. Вот на нее-то и подуют вешние ветры. Да уж, золотик мой, около Евдокей-то и засвищут, и засвищут уж… ветры. А тут – около же Евдокеев живет рядышком и Гарасим-грачевник: на него, батюшку, грачи прилетают к вам, – такие черноносые да большие!.. беда!.. А каркают то как, – страх возьмет человека! словно он все к чудушке какой ни-на-есть скырчить, – даром уж, небось, не каркнет ни разу: как разинул рот – ну, и поминай, как звали – и нет человека!
– Разве они кусаются, бабушка? – спросил было Вася со страхом.
– Не кусаются, голубчик, а больно люты смерть рассказывать: вишь, чуют, когда человек замрет. В иную пору на крышу сядут на ту избу, где быть покойнику-то, да и учнут на ней выкликивать душеньку-то… Ну их к богу!.. и рассказывать-то про вас не след бы… Ну, а тут уж вот после грачевника-то и Федул – вешний ветер подул, и Алексей с-гор-вода, а там уж и Агафов-руфы – лед весь порушат на реках, и Дарьи-плющихи – грязные пролуби. – Намочат бабам хвосты-то так, что я!.. А там уж Антип-водополь. Так все сберутся в кучечку, да зиму-то и столкнут уж, так и столкнут ее!.. Ну, а там уж на Василия-то-парня, говорят по заметам, хошь оглобли выверни да сани клади на повет, – так уж до Еремея-запрягальника и проходу нет божьему человеку; так уж она, матушка, вода вешняя, вода полая, и растечется по всей земле!.. А все больше тут действует Алексей, божий человек. Другой раз, Васинька-батюшка, на Сибирке вон так подопрет, что и мосток-от своротит. Что с ней будешь делать? где возьмешь? Стихея божия, стихея вольная – ее в остроги не запрячешь. Поди – ищи: она вон своротит мосток-от, да и ушла; ступай, жалуйся на нее богу, пожалуй! А что возьмешь? – шиш. Ну, а все-таки без моста, а иной год и без плотинки, – одно слово: вода – стихея вольная… Ну, а там уж на апостола-то Пуда и пчелок божиих вынут из-под спуда. А как пришел так уж вешний Егорий с припеком, да Никола с теплом – ну! там уж и лето почитай-что настоящее. А тут же под рукой и поворот-Петры – так уж и поворотит лето на жары, а зима пойдет на покой. Вот как все это бывает, сынок мой, Васюрынька! – И старая Ионовна, разнежившись будущим теплым летом своим, еще и поцелует своего Васеньку лишний раз.
– Ну, не пора ли, родимик мой, тебе на покой? Завтра именинник ты у меня:
