рот не попадет». А после того еще и уверит Ионовна золотого Развасюрыньку, что там и она сама была, и мед пила, и по усу у нее текло, да в рот тоже не попало. И так все это хорошо и заманчиво, что до другого-то дня некогда и за книгу приняться – за грамматику департаментскую. Несмотря на то, что отец каждый день встречал Васю и говорил ему жестко: «А? кончил, братец? ну, поиграй часок, да и за урок, слышишь!» И слышал Вася, все он слышал, да разве оторвешься от такой милой сказки, какую, с поглаживанием и приголубливанием, рассказывает ему милая его Ионовна, не оторвешься от нее ни за что!
Да, и сам петербургский дядя с приманками своими не мог оторвать Васю от сердца старух. После нагих картин петербургского человека, ребенок еще отраднее клонил головку на лоно целомудренной своей матери, и после умного французского Рауля Синей Бороды, Вася еще обаятельнее заслушивался волшебно-золотой нити гомеровской речи Ионовны и ее целомудренного голубиного воркования.
Засидевшись целый день у петербургского учителя, Вася с какой-то сладостной дремотой преклонил вечером усталую свою головку в колени Ионовны, и тут-то сердце его навзрыд плакалось над «детушками-козлятушками», которых пожирал-таки, наконец, страшный для ребенка, серый волк. С сердечной тоской слышалось ему, как из реки Аленушка-сестрица заунывно пела милому своему братцу Иванушке-козелку: «Горючь камень ко дну тянет, змея-тоска сердца сосет!» Ныло, ныло его бедное сердчишко в этой глубокой задушевной тоске, и ребенок, лежа головкой в коленях старой своей мамы Ионовны, торжественно говорил: «Нет, это лучше французского Рауля; как она хорошо рассказывает! какая эта Ионовна!..»
А Ионовна, как великий Гомер, выше лесу стоячего, выше облака ходячего раздвигает над волшебным миром свою узорчатую, мощную, чудодейственную фантазию. И вот маленький Вася, сквозь которого пробегает сладостный трепет, уж ясно видит, как мчатся мимо его кощей с костяными руками, колдуны с локотными бородами и чародеи с бурями и грозой! Ужасом обхватывает его черная ночь, и нагоревшая лучина кажется ему свечкой в переднем углу; сама вечно-рокочущая дворня притаивает свое дыхание, и в это мгновение – вдруг лопается железный обруч, поднимается крыша гробовая и встает мертвец! Заживо всхватывает Васю всего, и летит с ним высоко-высоко… наш державно-могущественный Сивка-Бурка; прядают под ним далеко низко косматые киевские ведьмы на своих помелах и метлах. И вот всю эту страшную вереницу с грохотом заканчивает, в железной ступе своей, грозно-русская Баба-яга, и ясно говорит она сердцу малого ребенка: «Фу, фу, фу! здесь русский дух, здесь Русью пахнет! Слыхом было не слыхано, видом было не видано, а ноне он стал в глазах вершиться!»
Часто за полночь, как очарованный, поднимался Вася с колен своей волшебницы Ионовны, в каком-то сладостном полусне отходил он к своей ребячьей постельке, и, помянув усопших своих родителей-сродничков, прежде-отшедшую братию и всех православных христиан, долго еще не мог заснуть, приговаривая только одно: «Какие славные сказки! Им, в книгах там нет таких, у дяденьки! это точно живые!»
И на другой же день Вася снова приходил к своей воркунье-волшебнице Ионовне, прикладывался головой к ее теплым коленям и упрашивал ее рассказать ему еще другую.
И вот уж едет он путем-дорогою, стороною далекою – и далеко уносится опять за тридевять земель, в тридесятое государство, за Добрыней Никитичем и за простым Алексеем Поповичем. С дома падает ребенок от силы Ильи Муромца и посвиста Соловья-разбойника. Сила и могущество этих богатырей, быки, ими пожранные, и котлы, ими слопанные – все, кто проходит сквозь сердце маленького неразумного Васи, как что-то свое, родимое, широко-мощное и крепко-сильное, и затем уж так само и растет в его мышцах! И доброта, и простота этих неподдельных богатырей русских – все это, с поцелуем Ионовны и ее приголубливанием, каким-то божественным наитием осеняет его душу. Так что ребенок опять только за полночь поднимается с колен своей голубицы Ионовны – у него даже слов нет, как ее благодарить!
И вот на третий вечер он сам бежит уж к ней, как к чему-то близко-родному, живыми ласками умасливает он свою старую волшебницу, и снова, под журчанием ее веретена, плывет где-то там, бог знает в какой дали, словно на утлой ладейке на море на окияне, или дремлет под шатрами Бовы-королевича, да Ивана-царевича. Самое седло богатыря кажется ему колыбелью матери, и песнью кормилицы убаюкивает его монотонный рассказ о Петре Золотых-ключах! И в полусне и в полубдении уже ясно видится ему сама она, летящая Жар-птица, от которой и в ночи так светло, как днем. И затем уже слышится ясно, как сама святая Русь говорит очарованному ребенку: «нет, у питерского дяденьки нет таких славных сказок, какие знает твоя кормилица Ионовна».
Вот как началось перевоспитание ребенка. Старая Ионовна вместо неразобранного ею псалтыря, напустилась на Васю с своими россказнями. Жалея ребенка и думая только о том, чтобы хотя чем-нибудь его утешить, она без разбору принялась толковать ему: как оборотни, на святые вечера, бегают по перекресткам в виде свиней и поросят; как иногда кладами разсыпаются в деньги дохлыя собаки; как свиные туши хрюкают на погребах и предвещают девице судьбу; как мохнатая рука поглаживает в бане девушку, вместо богатого жениха; как домовые шепчут хозяину на ухо к худу; как ведьмы, вместо двери, прилетают в заветные дома в трубу, и как, наконец, в мертвеца, чтоб он больше не вставал из могилы, забивают осиновый кол. Сколько разумный петербургский человек ни уверял Васю, что это все старушечьи бредни и слушать их ему не след, – нет! сердце само слушало эти старушечьи бредни, и Вася, после разумной арифметики, опять сладко дремал в коленях Ионовны и опять просил ее в десятый раз рассказать ему и девушку-снегурку, и коток золотой лобок, и даже курочку-поташурочку с петушком золотым гребешком.
И вот опять, в длинный осенний вечер, шурчит и звучит оно, однообразно-певучее веретено Ионовны, и плавна, как божественный гимн, ее старушечья речь, и торжественна она, как само восшествие во храмы русской славы. Недосягаемо велики представляются в глазах маленького ребенка могучие образы ею сотворенных богатырей! Так бы и слушал вечно милую сказку Ионовны, так бы и лежал и баюкался всю жизнь в теплых коленях старушки-воркуньи. А она еще и спросит Васю: «слышишь ли, светик мой?» А где страшно ему – поцелует его; а где жутко ему – там обоймет его, припадет над головкой любимца и так сладко шепнет ему на ухо: «Ну, не бойся, мой свет, это сказка!» – Но это была такая
