грамматика книга важная, без которой нельзя почти жить на свете, если он хочет быть человеком. Вася безусловно верил своему питерскому дяденьке и потому усердно принялся за грамматику. Сама мама с Ионовной часто видали, как маленький Вася шептал про себя: «Господи, Господи, что же это такое значит? Господи, я ничего не понимаю!» – Но, и ничего ни понимая, он все-таки учил твердо в долбежку, потому что Господь дал ему такую славную память, с которой он ни в чем не затруднялся, и так все прокатывал насквозь, как будто бы учил писанную стихами арифметику времен Ломоносова.
За успехи в науках дядя дарил племяннику бумагу, карандаши, резину, и даже дозволял копировать легонькие планы петербургских домов. А родной за успехи в науках дарил ему еще больше: он давал Васе и сурик, и сибирлит и другие яркие краски, которые хранились у него в барской кладовой. Мало того, из маминой вязальной иглы он сам устроил Васе циркуль, а из старых негодных подошв, взятых у старого учителя Асафа, выкроил даже транспортир и треугольник, как настоящему архитектору. Кроме этого всего, он даже упросил нового архитектора Васю нарисовать ему дом и флигель, которые стояли напротив. Правда, что Вася несколько раз начинал рисовать одно и тоже, портил, рвал, досадовал и плакал, но все-таки наконец добился до того, что отец сказал ему: «Ну, спасибо, сынок; вот теперь так изобразил, как живенький домик; что, этот дом прокурорский? Мать, посмотри-ка».
Но оценку мамыньки вам нечего описывать. Мамынька, не глядя еще, начинала уже охать от восхищения; а когда она заглянула да рассмотрела работу сына, так нашла, что лучше этого и свет никогда не производил. Оставалось только упросить, чтоб Вася подарил ей свою работу. А нам остается пожалеть, что это знаменитое произведение скоро съел у мамыньки Ванька-скот. Ванька-скот, видите, около этого времени начинал пробовать свои крепкие зубы, и, к чести его зубов надо сказать: от него не только планам, а доставалось теперь больно и архитектору.
Под руководством нового учителя Вася стал также развивать и заборную свою живопись. Так однажды, только успел он возвратиться с отцом из Паранькиной деревушки, как у него на целом листе тотчас очутились и копны, и плетни, и черные свиньи в луже, и белые гуси на лужайке, и деревенский кабак с елкой, и даже ходивший перед ним мужик без шапки, – ну, словом все, что видел он там достопримечательного, как свежий путешественник.
Таким образом, когда деятельность ребенка была занята, буйная воля его и размашистые, заборные деяния стали сами собою пропадать; даже в нравственном отношении ребенок стал изменяться к лучшему. Бывало, имел он странное обыкновение (от времени еще Федосея Лупыча) приходить иногда в класс с кусочком хлебца. Вася отщипнет тихонько в кармане кусочек, и, заворотивши его секретно за щеку, пожевывая почитывает себе, как ни в чем не бывало. Пройдоха-дяденька стал это замечать: он обыщет карманы, отнимет хлеб, а Васю до вечера оставит не евши. Васе, наконец, это наскучило – и Вася бросил коровью жвачку. Бывало, имел он старинное обыкновение (от времен отца дьякона) изловить где-нибудь у тяти пятак и купить на него калач. Зоркий тятя тотчас излавливал Васю самого вместе с калачом, и спокойно повесит аппетитный калачик с рожками на гвоздь вместе с плетью. А потом еще в продолжение недели пред каждым обедом и ужином дает Васе понюхать и калач и плеть. Такого рода понюхивание было чрезвычайно невкусно, и Вася бросил старинное обыкновение воровать пятаки.
Зато уж если хорошо вел себя Вася, то тятя и дядя делали для него все, что только могли. Мало того; когда наконец и бумага, и краска, и похвалы, и все прочие детские пустяки стали уже тупо действовать на Васю, как поощрение, дяденька и тятенька тотчас же придумали еще и новые средства заставить Васю учиться. А именно: если Вася хорошо, например, читал и учился поутру, дядя выпрашивал у барчат и читал ему за то вечером Рауля Синюю Бороду, и Кота в сапогах, и Шапочку-невидимку, и Сапоги-скороходы-семимильные, и Сам с ноготь, борода с локоть, – и все этакое петербургское да французское, милое да страшное; а если Вася хорошо писал после обеда, дядя писал ему за это в книжечку стихи: как кот, жеманный баловник служанки, за мышкой крадется с лежанки; мало того, даже кота и мышку изображал ему тут же на картинке. А если, например, Вася читал или писал дурно, то в этот день дядя ничего уж не читал, а только тятя исписывал сыну кое-что прозой. Словом, вдвоем они так принялись за Васю, что тот бедный начал худеть. Мамынька начала над Васей вздыхать и побаиваться, чтоб любимца ее вовсе не заучили до смерти, а Ионовна так даже сердилась и ворчала, что нелегкая принесла из Питера такого еще учителя, который не дает ни дня, ни ночи покою ребенку, – да еще такому милому ребенку, как ее любимец Вася.
Но опасения старух были совершенно напрасны, ибо с тех пор, как модно-ученый дядя приехал из Петербурга, Вася будто машинами его был крепко притянут к нему наверх. Минуя отцовские поучения прутом, он, как заклятый гимназист, готов был целые шесть часов сряду торчать у нового своего учителя! И сначала ему вовсе не было там скучно: то он засматривается на голые картины петербургские, то он, как знаток, разглядывает планы петербургских домов, то читает какие-то легчайшие способы, да Елки, да басни, то на память закатывает свою грамматику, то пишет какие-то мудреные слова Сенеки философа, то, постукивая бойко грифелем по аспидной, выставляет вторую сотню цифры, то выправленной рукой выписывает такие прописи, которые дяденька откладывает прямо напоказ, то наконец к именинам мамыньки, в виде сюрприза, начинает Америку, богатую серебром и золотом. Словом, Вася оказывается так усидчив за книгой, что сам Василий Иваныч задумывает употребить его как пример для понукания старшого своего сына-лентяя Илиньки. Сам Василий Иваныч распорядился и приказал, чтобы Вася, кроме занятий наверху, учился еще вечером, вместе с детьми его, у школьного учителя Павла Павлыча. Это конечно не затем, чтобы Василий Иваныч в особенности заботился о развитии и усовершенствовании Васи, а вот зачем. Когда кантонистский учитель Павел Павлыч жаловался Василию Иванычу на сына его – лентяя Илиньку, Василий Иваныч становился перед сыном в драматическую позу и начинал громко говорить так:
– Ну, Илья, ты меня огорчаешь! Вон – он твой собственный человек, да как учится; а ты у меня, ослятина, на что похож? В пастухи не будешь годиться! –
