class="a">[14], темной и подходцем, – ну одним словом, в подкаретную[15], да так резались, что боже упаси, такие возили вороха пятаков по ларю в прихожей, что просто – что твои екатеринбургские казенные обозы. Как же после того не согласиться Асафу? Петербургский человек и теперь; бесцеремонно ощупавши засаленный табачный кисет Асафа, с какой-то особенной радостью сказал: «Никак в нем уж опять пятаки поживают? Значит, ужо можно будет вам и засесть? а что, гривеничек из тавлинки[16] явится?» На все эти вопросы сапожник Асаф ответил коротко и ясно: «Могим»… Как же после всего этого не согласиться Асафу?
Действительно, на другой день Вася пришел учиться к дяде наверх. Дядя, на выигрышные у Асафа деньги, купил ему новую азбуку с картинками, купил даже новую пропись московскую, в которой на первом листе изображена была пишущая рука, купил даже новую чернильницу петербургскую, которая смеялась сама, потому что изображала собою смеющегося беса с рогами. Петербургский человек основательно думал так, что ребенку охотнее будет учиться по-новому, и посему он не только купил все новое для Васи, а даже и учить-то стал по-новому – не прежним манером – не по крестьянскому, а по-петербургски.
Удивленный дяденька петербургский громко засмеялся, когда Вася в первый раз выворотил букву: «Аз». Он даже с наморщенным лбом сказал ему сердито: «Фу, братец! как это тебе не совестно? ну, что за азы такие с буками? кто же это нынче учится так, кроме сапожников и дьячков? Брось ты, братец, эти гадости и наплюй на все. Что за старообрядчина такая? ведь я не Федосей Лупыч твой крестный?» И после этого, чтоб сторообрядчина не мешала ученью, он тотчас велел Васе смело бросить в печь просаленную насквозь старую азбуку, в которой были мудрые изречения, и даже басня о медведе у пчел. Петербургский человек тотчас отрекомендовал Васе новую славную азбуку, в которой все было так знатно разрисовано, и велел непременно говорить так: а-арбуз, бе-беседка, ге-генерал. Дяденька окончательно уверил Васю, что «слово-анса» и «твердо-онто» – это решительно не то, и что аз, буки и веди – учат теперь уж только мужики да поповичи-дураки, а что русские господа, немцы, французы, галанцы и аглицкий народ и весь свет учат: а, бе, ве, ке, ле, ше, ме, не, ре, се, те, фе. Нечего делать: нужно верить. Дяденька сам только что приехал из Петербурга; дяденька своими собственными глазами видел там, и галанцев и аглицкий народ, значит – все знает и говорит так, как есть оно в натуре.
«Каково это в самом деле? – думал Вася. – Ведь вот оно что значить быть петербургским-то человеком! Ну, здесь, например, ну что у нас за читанье? – я думаю, что там и читают-то эдак не по-нашенски, когда у них такие знатные галанские буквы?»
И что же? каково было удивление ребенка, когда он, переучившись сызнова на ке-ле-ме-не, стал читать точно так же, как и прежде! Вася и после того долго, долго… и вырос, и состарился – все не мог дать себе строгого отчета в том: почему именно один учит: аз-буки; другой учит: ке-ле-ме-не, и оба читают одно и тоже! Не мог даже сообразить себе: почему именно люди порядочные спорят, умные доказывают, а ученые так пишут и диссертации о том, что новые ке-ле-ме-не гораздо лучше, нежели старые коренные: аз да буки.
С первого же классу петербургский дядя озадачил Васю и новой методою учения. Он запретил ему писать по бумаге чернилами, – видишь, опять собственно потому, что у Васи испорчена рука, и «чтобы, – говорит, – она поправилась, пиши-ка ты пока по песку». Не знаю, заставлял ли Васю питерский дядя писать по воде; но без воды сухим пером выводить буквы по печатной прописи заставлял, и даже часто. К довершению же преобразования племянника, дядя отрекомендовал ему еще и третью азбуку, взятую от барчат на прочтение, – самую легчайшую азбуку Дараган[17], в которой уж решительно не было ничего трудного: ни заповедей, ни славянских молитв, ни тех жестких нравоучительных изречений, о которые можно было занозить язык, словом – ничего шероховатого; но за то были самые легкие для чтения слова: дух, бух, пух, дон, тон, звон, рак, брак, крак, и все этакое самое легкое, да того легкое, что даже самый процесс чтения по этой азбуке назван легчайшим способом; вовсе ничему не учившись, выучишься скоро читать. Поэтому и самая азбука носила название «самоучителя», как будто в доказательство того, что по ней вовсе не нужно учиться, а учится по ней все само.
Любя своего дядю, Вася полюбил и его новое ученье, созданное из пустяков и вздору, по образцу петербургскому. Под руководством нового учителя, он скоро переучил все свои старые склады на новый лад, и у него вместо буки-азба-баба, мыслете-азма-мама – стало выходить только: бе-а – ба и ме-а – ма. Несмотря на то, он все-таки добился только до того, что мог разбирать книгу прямо, а не тогда, когда она ложилась перед ним вверх ногами. Дяденька же петербургский, после церковной азбуки, тотчас напал на псалтырь, и как дважды два четыре доказал своему племяннику, что в псалтыре он ничего не понимает, а потому и учить его наизусть совершенно бесполезно. После того он прямо велел застегнуть его на обе пуговки и отправить вместе с старой историей в кладовую на полку. Вместо старой истории, которая начиналась словами: «Бог сотворил небо и землю так прекрасно и великолепно», – петербургский учитель подсунул Васе новую историю Зонтаг[18], которую перехватывал у барчат на воскресенье. По этой новой истории Вася к понедельнику должен был заучить страничку и бойко рассказывать своему учителю о том, как Господь сотворил козочку с барашком и его самого Васю в шестой день, о чем в старой истории ничего не говорилось.
Не успел Вася пройти по новой истории до потопа, как новый учитель сказал однажды Павлу Кузьмичу: «А что, кум, не начать ли нам с твоим Василием грамматику?» На что темный Павел махнул только рукой, что в переводе означало: «Делай с ним, что хочешь». Одобренный этим маханием, петербургский учитель на другой же день подменил в толкуне на рогожке ту старую департаментскую грамматику, изданную во время оно, в которой было еще семь родов, десять частей речи, десять склонений и два супружества вместо спряжения. По этой грамматике дядюшка каждый день аккуратно начал отмечать крестами по пяти строк, и требовал от Васи, чтобы он непременно знал их наизусть, беспрестанно повторяя племяннику, что
