вот что. А еще сын дворянина называешься. Пороть, брат, тебя надо, – да!
– Он у нас умный будет мальчик, – откуда ни возьмись прибавляет к слову Марья Александровна, и при этом гладит Васю по голове. – Смотри, Василь, какие у него умные глазенки? не правда ли?..
– Да, да, да… – заговорит на это Василий Иваныч, и пойдет после того в свой кабинет, насвистывая какую-нибудь арию.
После ухода Василия Иваныча обыкновенно скоро и с шумом заканчивался барский детский класс. А Вася тотчас убегает в избу, запирается в своем чулане, пялит глаза перед зеркалом, гримасничает, прищуривается и косится, и долго рассматривает себя, как он, по его собственному ему мнению, будет еще интереснее и умнее казаться.
Иногда эти похвалы выходили как будто иначе. Не жаловался кантонистский учитель Павел Павлыч на Илиньку, не кричал Василий Иваныч на Илиньку и не ставил в пример ему Васю. Просто Марья Александровна, как мать, подходила к столу, за которым в зале учились дети, и спрашивала Павла Павлыча, вечно считающего с Илинькой на аспидной доске:
– А что, как учились сегодня дети?
Павел Павлыч при этом вопросе имел обыкновение вскакивать вкось со стула, и, крепко держась руками за оба борта военного, расстегнутого мундира, с почтением отвечал так:
– Анна Васильевна, нынешний класс изволили вести себя довольно добропорядочно и учились также хорошо-с, а вот Илья-с Васильич, осмелюсь доложить, так они и в прошлый и в позапрошлый классы не совсем вели себя исправно – все пошаливают немножечко-с, да и учатся не совсем, чтобы этак, как следует – плоховато-с.
– Это вечный лентяй – шалун! За то кататься сегодня не поедешь.
– Да за что же, мамынька? я ведь…
– Ну за то наконец, что оправдываешься еще, дерзкий мальчишка!.. Ну, а что этот, как?.. – Марья Александровна при этом вопросе указывала на Васю, а Вася после этого обыкновенно вскакивал со стула, как пружина, и вытягивался в струнку пред своей доброй барыней.
– Да про этого что и говорить-с, преспособный будет мальчишка-с; то есть так сказать: если б этому мальчику да дорога была дана-с, далеко-бы он по ней прошел-с… Огонь-с – не ребенок.
Павел Павлыч при этом всегда имел обыкновение свертывать голову на левую сторону, и со вздохом посматривал на Васю, своего прилежного ученика.
– Он верно по дяде пойдет. Вы видели, я думаю, у нас тут человек, который недавно из Петербурга приехал? – очень неглупый человек, – и знаете, что в нем необыкновенно: он ничему не учился, а все знает, – да! Вообразите: высшие науки, как например, риторику, алгебру – и о тех он может говорить.
Марья Александровна при этом улыбалась, а Павел Павлыч закончил речь по-учительски:
– Да-с; да ведь это оченно обыкновенно: уж если примерно даст бог человеку дарование, так и алгебру можно приняться и выучить твердо, не знавши ее никогда прежде того. Это, то есть так сказать: гению стоит только захотеть, у него все закипит живо-с!..
– А что вы думаете, Павел Павлыч, об этом: разве из него не может выйти современный ученый?..
– Да бог его знает-с, что из него может выйти-с? Вперед как же-с можно угадать судьбу человека? Это ведь… то есть так сказать-с: оно как поведут человека-с, по какому, то есть, пути: и ученый, и неученый может из него выйти; ему нужна сперва дорога-с.
– Да дорогу мы ему дадим, – сказала барыня так великодушно, как будто бы сам Спаситель дал ей власть разрешать и вязать душу человеческую на земли. – Он ведь умный будет мальчик, и» продолжала барыня еще великодушнее, погладив одним пальцем сальную голову крепостного своего раба Васьки. – Умеют ли только ценить эти хамы наши милости? и» выговорила торжественно великодушная русская барыня, и так взглянула на школьного учителя, что тому поперхнулось от ее вопроса, и он, вместо ответа, только кашлянул в горсть.
Маленький Вася, ровно ничего не понимая, опускал только в землю глаза, и, краснея от стыда и удовольствия, гордо выпрямлялся пред обаятельной похвалой своей барыни, подумывая про себя так: «Каков я? когда и мама, и тятя, и Павел Павлыч, и даже сама барыня Марья Александровна – все хвалят меня в запуски! – каков должен быть я-то?»
И Вася, еще ничему не научившись, начинал уже чувствовать, как он хорош, умен, учен.
Глава VI
Обаятельные похвалы барыни и глупого учителя Павла Павлыча – первые начали оказывать свои последствия: Вася мало по малу стал небрежен к матери, которую нежно и горячо любил. Воображая себя умным, он уже пробовал иногда ослушаться ее приказаний, как будто сознавая, что мать теперь нужна ему только затем, чтобы дать поесть. Правда, что нежные ее ласки и горячие поцелуи по-прежнему были для него лакомы и обаятельны, но все-таки слегка стало заметно, что Вася от них уже порывался куда-то в сторону, как будто задумывая: «А что, не уйти ли опять к дяденьке посмотреть его славные нагие картинки?» Впрочем, сердце ребенка было еще так глубоко чувствительно и нежно, а душа так по-детски беспредельно предана матери, что эти порывы в сторону были едва заметны, и вовсе еще не причиняли боли глубоко-любящему материнскому сердцу. Сквозь временного каприза, ослушания или упрямства, у ребенка тотчас проглядывали самые чуткие и тонкие проявления детской ласки: Вася еще с особенным удовольствием бежал к старухам и им первым рассказывал, что он увидал нового и достопримечательного на улице, или там, наверху. Он им первым рассказывал с удовольствием, как похвалил его Василий Иваныч, или Марья Александровна, зная наперед, что мама и Ионовна не только порадуются его радости, а еще и расцелуют его, и обгладят кругом и по голове, и по спине, и по рукам. Он им первым бежал рассказывать, какую славную сказку или басню услыхал он сегодня от нового своего учителя, и в то же время совал под нос старухам книгу, прося их послушать, как хороша его петербургская сказка. Словом, теперь он, без понукания матери, готов был с удовольствием читать все, что ему в особенности нравилось, или что занимало его и читалось само хорошо.
Но вот на этих-то пагубных сказках и баснях Вася и не мог сойтись со старухами. Это не потому конечно, что они были старухи, а он дитя, – нет, эти крайние полюсы человеческой жизни удивительно стройно сводятся и гармонируются матерью-природой: самое влечение ребенка и его сердечные отношения к старухам уже показывают, что природа связала их тесно; нет, тут вмешались разные их взгляды на ученье. Первой суровой маме не поправились басенные
