пустяки, – и вот там, где Вася с особенным увлечением начинал читать, мама останавливала его, начинала спорить и доказывать, что звери не говорят, что это все – неправда, и что он теперь начинает учиться пустякам. При этом она как будто вздыхала о старой церковной азбуке и сердцем припоминала, как хорошо было в той книжке прописано: как быть благочестивым и уповать на бога. Старая Ионовна, в свою очередь, слушая о бесовской силе Рауля Синей Бороды, в то же время перебивала Васю и заговаривала с ним о псалтыре. Ей как будто хотелось сказать, что-то время было ближе и отраднее ее старушечьему сердцу, когда Вася сидел пред ней с псалтырем, а она с любовью и благоговением смотрела на славянские узоры с приятными красными буквами, и слушала хотя вовсе непонятное, но все-таки такое, где слышались ей слова «Боже» и «Господи», – значит, божественное и важное для человека. И затем Ионовна даже глубоко вздыхала: зачем этот псалтырь, книга божья, поставлен теперь там невозвратно на полочку в амбар, у образа.
А из этого всего выходило вот что…
Равнодушное слушание такой милой сказки на первый же раз так охлаждало ребенка, что он во второй раз читал уже вовсе не так горячо; а споры родной мамы поселяли какое-то недоверие к новой заманчивой науке и делали ребенка к ней день ото дня равнодушнее.
Ко всему этому Вася так был чуток к своим старухам, как могут быть только чутки дети его лет. По одному взгляду Ионовны мальчик уже понимал, что это было не по ней, и по одному ее вздоху ему уже слышалось, как ясно говорила старуха: «Это все бесовщина, золотой мой; а божеского-то тут нет ничего». А также и по одному взгляду мамы он уже понимал, что это маме было не-по-нутру, и по одному ее вздоху чуял, как мама хотела ему сказать: «Нет, он учит моего ребенка не по-божески».
Что же из этого должно было выйти?
Что? Кроме того, что мой бедный Вася от младенческих лет сделался уже беззащитной жертвой какой-то ужасной борьбы!
Мы сейчас говорили о том, как Вася любил своего дядю и верил ему безусловно, как человеку всевидящему и всезнающему. Но когда против уроков его говорила сама мама: «Это, сынок, пустяки – звери не говорят», – то хотя Вася и опечаливался, что мама ему не верит, и как будто сердился на то, что не верит она даже и той книжечке, которую ему похвалил сам дяденька петербургский: но задумавшись над этим, с какой-то духовной тоской, как будто восчувствовал, что он лежал под сердцем этой женщины, ребенок сердцем соглашался с нею и сердцем же отвергал хорошую книгу дяди. То же было и со второй его матерью – Ионовной. Хотя Вася наотрез сказал Ионовне, что псалтырь он ничего не понимает, и дядя читать ему не велел, – однако, когда он видел Ионовну опечаленною, когда он услыхал, с какой задушевной тоской выговорила ему она: «псалтырь – книга божия, Васенька: ее не надобно оставлять», Вася, и ничего не понимая, задумывался над этим глубоко. Смотря на Ионовну, и видя ее грустное выражение, он как будто хотел прошептать в эту минуту: «Эх, дядя, дядя, зачем ты не велел читать псалтырь? видишь, как задумалась моя Ионовна, а мне ведь ее жалко». И ребенок с задушевной тоской припадал к коленям Ионовны, и просил, хоть бы она рассказала ему какую-нибудь сказочку от скуки.
И затем Ионовна налагала свою костлявую руку на голову ребенка. И в это мгновение души этих двух детей опять единились с такой любовью, как будто бы сам Господь присутствовал при их сочетании. Святой дух его осенял и малого ребенка с баснями, и глупую Ионовну с псалтырем, и присутствовал Он, вечный, и в басне, и в псалтыре, как выражение вечной непреложной истины, представленной в двух различных формах древнего и нового человека.
Но старая, окоченевшая Ионовна, и не старая, но сильно-загрубелая мама и знать этого не хотели. Им не открывал Господь, что в истинах басни есть то же вечное присутствие святого духа. Окостенелые по-своему в предрассудках, мама и Ионовна твердили одно, что новое учение дяди – пустяки, и что в нем нет ничего божеского и псалтырского!
И вот, как-только почуяли старухи порывы от них Васи куда-то в сторону, они обе всеми силами нравственного своего бытия вцепились в ребенка, и решились до последнего вздыхания не давать его на жертву, как не дает свое возлюбленное дитя мать, в крайней опасности, когда он у нее горит, тонет, или попадает в когти плотоядному зверю.
Как только заметили старухи, что золотой их сыночек Развасюрынька начал иногда мыслить, задумываться, а наконец и худеть еще – они, бедные, с материнским горячим сердцем кинулись на него с своими врачеваниями: утешением, ласками, обаянием и даже приторным баловством. Первая мама начала заботливо посматривать на дверь, как будто ее, деревянную, допрашивая: «А что, не идет еще мой золотой сыночек от ученья?» Особенная радость выказывалась у нее на лице материнском, когда в этой двери показывался он; с особенной лаской целовала она его в голову, приговаривая: «Что, устал, мой голубчик-сыночек? Заучился сегодня; что-то уж больно долго тебя не пущали, – не хочешь ли поесть?» И затем тотчас высчитывалось, что бы такое поесть: «Не хочешь ли лапшицы, жарева, молочка, дрочёны, – яишеньки не сделать ли?» Яблочка, наконец, моченого не дать ли, а наконец и пряничка с орешками? несмотря на то, что это было натощак! И Васенька, мамынькин сынок, так опять заедал свою петербургскую науку, что у него хлопали только глаза. А за мамою тотчас являлась и Ионовна. Старая Ионовна, как кукушка, повторяла за мамой, что уж оченно безбожно томят за наукой золотого ее Развасюрыньку; этак, пожалуй, ведь можно совсем замучить учебой ребенка-младенца, и охоту всю отбить. И затем, в тоскливом недовольстве против нового учения, старая Ионовна еще приторнее приголубливала к себе своего любимца. И воркованию Ионовны не было конца. «Не сказать ли тебе сказочку про белого бычка?» – спрашивала она раз по девяти на день, сходясь с Васей для того, чтобы повидаться с любимцем. «Да вот еще хорошая загадка, голубчик мой Васенька; да вот еще, послушай-ка, славную прибауточку. Я тебе расскажу; да вот еще, как на море на окияне стоял бык печеный, а в него еще засунут и чеснок толченый, с боков-то порезывай, а с заду-то помакивай и ешь, так жирно и смачно, что по усу тебе потечет, да в
