краснобай ты наш, гусельки-самогудочки!» Каждый день раза по два начал он заманивать в конурочку свою кума золотого, приговаривая ему в плечо приветливо: «Пойдем-ка, пойдем, любезный вам золотой куманек, выкушаем с нами чайку чашечку». А по праздникам там даже и так умасливал кума золотого: «Пойдем-ка, серебряная ты наша головушка, поедим-ка мы с тобою малую толику пирожка, авось на сердце-то у тебя повеселеет, а то ты все верно о Питере своем воздыхаешь? А рыбка-то свеженькая: вчера такого сазанчика поддедюлил, – что в рог, то спасибо! А пирожок-то горяченький: кума-то вон для кума постаралась. Садись-ка, любезный кум, хватим горяченького до слез!..»
И питерский куманек бесцеремонно пил чай и поедал пироги кума простого-провинциального.
Однажды кум, золотой-краснобай, пришел к Павлу Кузьмичу на чашку чаю в тот уголок, где, как нам известный, имел проживательство с тятей и мамой наш Вася. По обыкновению петербургский человек начал так: «У нас, говорит, в Петербурге»… и за этим чрезвычайно ловко расхвалил то, как там запросто, играючи, учатся всему царские дети; потом с большой похвалой отозвался о том, как на военную ногу учатся кадеты; потом, как-то кстати, коснулся того, как и сам он, несмотря на то, что был человек уже взрослый, много учился разным наукам на заводах, да разным художествам на машинах; «да сверх того, говорит, я дома еще по вечерам от нечего делать читал грамматику с геометриями разными, да алгебру с риториками всякими». А под конец, чтобы уж окончательно озадачить своею ученостью Павла Кузьмича, петербургский кум-золотой начал беспрестанно прихватывать в речь свою слова иностранные; а разговорившись решительно, он как будто для сильного выражения своей петербургской речи поставил на конце еще три в раз: «коронация», «вариация» и «эмансипация» – так что простой, обыкновенный человек Павел Кузьмич не только после того нахмурился и потер себе лоб ладонью, а прямо напыжился, как будто делал что-то понудительное, и с сопеньем и вздохами только подумал: «Ну, человек! поди ты вот пойми, что он говорит! пусть «коронация» – царев праздник, это я понимаю, а дальше-то?.. Да дальше-то, видно теперича, хоть всю жизнь здесь проживи, не поймешь ничего этакого… Это, значит: как написано тебе на роду быть человеком темным, так верно теперича и в могилу сойдешь человеком темным! Так уж, вишь, Господу богу угодно!..»
И Павел Кузьмич, при всей своей сметливости, за которой не приходилось ему лезть в карман, при всем своем здравом смысле и уме, которого даровал ему Господь бог безобидно, так был ошеломлен, что не нашелся даже и слово от себя подставить, только дакнул раз, другой, да молча про себя подумал: «Вон оно что значить Питер-то батюшка! кажись, ведь такой же простой человек, как и наш брат замухрыга, а куда тебе!.. ну-ка ко с померяйся-ка с ним теперь в какой там ни на есть науке, так смотришь, рукой его не достанешь. Да, верно правду говорит пословица-матушка, что ученье свет, а неученье тьма». И, вздохнув, Павел Кузьмич стал молча дослушивать куманька серебряного. А серебряный куманек после того пустился еще в рассуждения и в таком тоне:
– Эх, Питер!.. Питер так Питер и есть уж, – что ни говори, а все так не по-нашему. Дети вот, например, так теперича, простые-то, и то, как посмотришь, да поглядишь, будто не там сотворены они, как наши: другой, например, вот этакой тебе чертеночек, просто и от земли-то его чуть только видно, – право, с клопика величиной, не больше будет, – ну, а посмотри-ка его, как он по французскому да по немецкому валяет, просто не поспеешь слушать! Словно он так уж об трех языках и родился. Шут его знает, как он все это успевает и болтает?.. Чудо, ей-богу! А что этак вот коснись того: сын булочника, например, немца, или портного какого там ни-на-есть иностранного, так это такие бестии образованные, просто на обе корки разучены всему, чему угодно! Как благородный человек! Да и вообще там у всех оченно умненькие детки.
Павел Кузьмич как будто этого только и ждал. Павел Кузьмич как будто нашел какую-то новую мысль, так что встрепенулся и зуднул на лавочке, даже возвысил голос и как-то особенно нежно вывел свою покорнейшую просьбу ученому петербургскому человеку.
– Уж конечно, оно без сумнения там все образованные люди, – заговорил он скороговоркой: – это уж что и толковать об эвтом самом. А мне хотелось бы вот что, голубчик-куманек, Мирон Ерофеич, кабы ты проучил мне хоша малую толику Василия моего, не в службу, в дружбу; сделай такую божескую милость!
И Павел отвесил еще три убедительных поклона.
– Василия? – выговорил важно петербургский человек. – Что ж! можно поучить, отчего же нет? Он мне понравился; он у вас такой сметливый малый, – любопытный такой; допрашивает вон все у меня наверху: это, говорит, дяденька, зачем, да это вот что такое?..
– Да он на этот счет уж будь покоен: не даст никому покою; ведь, у него вон и с отцом такая же история: ему чем больше толкуй, тем он еще больше надоедает со своим расспрашиванием, – подхватила мамынька в похвалу сынку.
– А-а? да ты, брат племянник, молодец верно будешь у нас? Вот как. – Дяденька за это погладил по голове племянника, который обоими локтями, упершись в стол, подпер себе голову. Поглаживание дяди так понравилось Васе, что он из скромности закрыл глаза, как кот.
Бестолковый Ваня, который тут же присутствовал на столе, для полного семейного заседания, думая верно, что он тоже сумеет погладить Васю по головке, так вцепился ему в затылок обеими руками, по-братски, что Вася недаровым матом заревел:
– Мамынька! Ванька дерет меня.
– Я тебя… шельма ты этакая! Посмотрите-ка: настоящий клещ; как вцепился ему в голову-то! Вот бестия-то будет. Я тебя, драчун!.. ишь… повадился с котятами-то царапаться…
Ваня посмотрел на мать и тоже заревел.
– Полно тебе орать-то с ними. Слова путного вы не дадите сказать с человеком порядочным. – Поди, не перекусил ли того?..
– Ну вот еще новости: так это и дать ему драться с большим. Я тебя, гадина!..
– Ну, вытащи, что ли, его вон отсюдова; да дай нам кончить!..
Мамынька подхватила Ваню. Павел Кузьмич обратился к куму:
– Признаться, я ведь давно-таки подумывал об этом, золотой наш куманек, попросить тебя на счет моего Василия (Павел Кузьмич подсел к куму поближе), да право, мне было все как-то совестно говорить-то тебе о таких пустяках: дела, вишь, у тебя всегда такая пропасть; дело же все этакое-такое сурьезное, махинное; ну да признаться, – и от Асафа-то мне не хотелось его отрывать, – он
