какова там музыка театральная! Сто двадцать человек, братец ты мой, сидит всегда в одном театре! да еще что-о! – один играет на трех инструментах, особливо вот из барабанных-то музыкантов. А как все-то примутся отдергивать какую-нибудь увертюру, так просто стон-стон; такой пойдет треск и лом во всему театру, громче пожару; турецкий, шельма, барабан так и усаживает – прелесть! кондробасы как медведи ревут, а этих пискуньев-скрипок – дряни – так вовсе уж и не слыхать ни крошечки! А как да к этому еще гром тебе на сцене представят с провалами, или молнию, в какой-нибудь этакой волшебной пиесе, где люди – черти, обшитые в черное сукно, бегают по сцене, так другой с непривычки-то так уж и пришипится где-нибудь в темном уголке в галерее, – боязно, даже страшно сделается ему. Ужасть просто!.. Вот как там работают на театре.
– Н-да, – ответил молчаливый Павел Кузьмич.
А петербургский человек тут же, как будто кстати, тотчас начал рассказывать молчаливому своему слушателю о торжественном служении митрополита, особенно в дни царские, в которые он всегда ходил в собор.
– А певчие, братец ты мой, митрополичьи, так уж и говорить нечего; особливо вот когда идут толпой по парадной-то форме: не поймешь, что это такое на них: просто прелесть – заглядишься: как жар-птица, все горят в золоте; басоном обложены кругом, просто вот в ладонь шириной. А потом как поют! эх и не говори. Придешь этак иной раз из собору-то послушавши их, так целый день в ушах все гудит и отдается певчими.
По людской раздался Васин вздох, а старая Ионовна произнесла только: «Господи!» Тятя с мамой молча и набожно смотрели в землю.
– Э, да уж и рассказывать-то всего не хочется, так хорошо!
Затем петербургский человек отчаянно махнул только рукой, и с каким-то горем и досадой добавил заключение:
– Э-эх, Питер, Питер!.. Славный ты, брат, был для меня городишко! Как бы можно, можно – их! так сейчас и улетел бы туда живьем! Да, ей-богу так. – Ну, что мы живем-то здесь? – ведь небо только коптим сальными огарками, больше ничего. Баре вон ведь тоже называются, – положим хоть наши вот. Ну, и есть все у них: и чины, и деньги, и именьице порядочное, и все этакое приличное при доме, а как посмотришь теперича на их житье-бытье домашнее, – ну, что в нем путного? – сидят только вон по углам, да сопят про себя, да дремлют, да позевывают! – Нет, там не позеваешь, небось! – уснуть тебе не дадут порядком: часу до второго все ходенем ходит; весь город дрожит от скачки карет, возков, да Ванек со своими дребезжалками. А там угомонились час-другой, смотришь, в четыре-пять опять пошла возня: все идут и едут, и так день целый, как нетолченая труба; улицы так полны народу, как здесь на пасху никогда не бывает. Там Невский проспект один, или эта там, как бишь еще? – Миллионная, с Гороховой – так это просто тысячи, – право, в торговой бане у нас по субботам меньше народу. Или эти опять гулянья, например, первого-то мая?.. Впрочем, первого мая, пожалуй, иной раз и нос отморозишь, – а вот в июне в Петергофе, или в Стрельне, что это такое? пылища, давка, народу-народу! яблоку негде упасть. А уж как вечер придет да сад осветят, да заиграет во всех концах музыка всякая, и на трубах, и на скрыпках, и на инструментах разных, и всякая этакая духовая и роговая, или просто новая – голосная, да подхватят песенники жуковские, или какие-нибудь другие этак лейб-гвардии гренадерского полка – семеновцы, или преображенцы, – так просто так уж и разинешь рот, и осовеешь, и растаешь, и дурь какая-то на тебя нападет, и глаза разбегутся: так уж и не знаешь, смотреть-то на что!..
Петербургский человек в этом месте воодушевился. Вся дворня сдвинулась в тесный кружок, и вся дворня слушает его молча и внимательно, гораздо внимательнее домашнего своего законоучителя Ларионыча. Маленький Вася с детским любопытством думает про себя: «Эх, кабы все это да мне пересмотреть когда-нибудь!»
Питерский дяденька продолжает дальше:
– До чего, братец ты мой, доходит там этот народ! Возьми, что хочешь, – все там не по-нашему. Коснись вот хоть самого этакого-такого: ну вот возьмем примерно теперича хоть лавочку распивную. Ну – лавочка, по-нашему, так лавочка и должна быть – ну, словом, кабачок! Кажись, ведь что такое? Ну кабак, так кабак и есть: ну – бочка, стойка, лавка, грязь – только ведь, кажись по-нашему? – Ничего не бывало: так тебе шельма откупщик-цаловальник распишет ее и внутри, и снаружи – войти приятно, словно в собрание какое благородное, или в маскерад, – да-а; как честный благородный человек! Тут тебе мамзель какая-нибудь в шляпочке, зонтиком поигрывает да поглядывает умилительно, дескать: не угодно ли пройтись по хересам? там гусар какой-нибудь золотой смотрит черным глазом в стену, да молча покручивает усы, еще прикрикнет для важности; шарманка в уголке турлыкает какую-нибудь околесину; гардинка тоже растопырена на окне; цветочек посажен в баночку для украшенья; и у лампы тоже зашалит, бестия, вечером. Закусочка там мило нарезана кусочками на тарелочке, селедочка с лучком приготовляются и перчиком обсыпана, бутербротцы по три копейки серебром тут же где-нибудь торчат, графинчик полненький и аккуратненький с ночной красавицей, ну и очищенная наша тут же присутствует – нельзя и без нее. Все это так мило – чистенько. Порцийку селяночки подвергнет тебе ловко шаркун-ярославец; спросишь чаю – ну и чай тоже с таким вывертом подмахнет, что только чашки задрожат на подносе. Выпьешь когда с приятностью, – ну и побеседовать всегда есть тоже с кем. И чиновники ведь временем заползают туда – ничего, потому что все чистенько; с ними побалагуришь – ничего, говорят; там не воротят этак рыло в сторону, как здесь вон какой-нибудь калеской легистратор[12]; так были бы только денежки любезные в кармане, и с крестом тебя обнимет, не только с пряжкой беспорочной. Все друзья, только деньги им за дружбу заплати.
Петербургский человек остановился, чтобы перевести дух.
– А деньги Петербург любит! ай-ай любит он деньги, это просто какой-то омут, так уж и держись за оба кармана; так и рвут у тебя из рук по-собачьи во все стороны. На одних Ванек в месяц-то уйдет не десяток рублей, – сущие разбойники! Тот тебе кричит: «Барин, дай на водочку», этот: «Ваши благородие, на табачок», – ну и давай, а то, собака, обругает, так при всех на улице и острамит. Еще, говорят, барин называется – фуфлыга, больше ничего, одно слово; божьего, говорят, человека-извозчика ограбил, я уж,
