ними заигрывает да потчует их орешками, – значит, хороши. А поди, я чай, все не простые ведь мальчики? – генераловы дети, да всяких этаких больших господ чиновных: сенаторов, да губернаторов, да флюгеров-дютантов, да таких вот, как у меня на картинке сидит?» И Вася при этом благоговейно взглянул на измятую лубочную картинку свою, представляющую какого-то проеденного насквозь прусаками русского генерала с выломленной рукой, и крепко задумался о том, как хорошо генераловым детям учиться у царя, в Петербурге.
А дяденька после того, чтоб возбудить интерес в слушателях, рассказал тут же ни к селу, ни к городу о том какие длинные сумерки в Петербурге зимою, и как весело проводит их молодежь на Невском.
– Там даже, братец ты мой, можно этак и мамзельку любую под ручку прицепить – погулять, лишь бы только целкач[11] в кармане шевелился! – выговорил громко и лихо петербургский человек, и при этом еще так подщелкнул языком и так подмигнул глазом, как будто проглотил что-то уже слишком лакомое. Вся дворня захохотала залпом, а, удивленный, ничего не понявший Вася только подумал:
«Господи! какой он счастливец: все-то он видал и высмотрел этакое-такое петербургское, от чего уж только рот разевай, да дивуйся, да ахай. Ай-ай, он должен быть пройдоха».
И после генерала, изображенного на картинке, Вася тотчас взглянул на питерского пройдоху.
А питерский пройдоха тотчас за этим отваляет на гитаре бойко какой-то нерусский либеравгустен, да опять за этим и ударится в историю.
– Раз, говорит, порядком я тоже кутнул, так что до чертиков чуть дело не дошло, вот и… – И затем длинный рассказ о кутеже петербургском дяди.
Словом, исторические повествования петербургского человека относились всегда более к летним гуляньям, разводам и прогулке по Невскому, да к тому еще, как он там лихо кутил. Да если разобрать жизнь питерского дяди, так окажется, что более этого он и видеть-то ничего не мог: потому что и на гуляньях, и без гуляний, он вечно был подшофе. В разговоре только себя не выказывал и всегда говорил о себе: я все видал.
– Эх, счастливец! – говорил обыкновенно с глубоким вздохом Вася. – Хоть бы глазком одним посмотреть мне сквозь какую-нибудь щелочку на царский двор. Просвещенье, видишь, какое у них: одних свечей сожигают с тысячу пудов в вечер; ай-ай, должно быть светло живут там?.. Вот посмотрел бы на их житье-бытье царское! Да где уж мне соваться с моим посконным рылом; поди, я чай, там за версту и к забору-те царскому не подпускают близко, не только к людской, али кухне?
И после этого Вася еще так глубоко вздохнул, что сам бестолковый Ваня вылупил на него большие синие глаза свои и долго смотрел с таким удивлением, как будто силился выговорить: «А что ты, брат, так сопишь? что тебя забирает?»
А петербургский человек между тем все-таки продолжает:
– Да, оно мило служить и в придворных, ну а все как-то страшновато: неловко тебе делается, все как-то думается, что ты не дома у себя на печке. Особливо вон с первоначалу-то: и ступить-то ты боишься, все будто скользко тебе становится, и сказать-то ты боишься, словно у тебя уж и речь-то какая-то звериная. Ну, а тут как пообыркаешься, так ничего: иной раз так смело лезешь вперед, будто уж и не знай какая птица. Сам себе дивишься, братец ты мой, откуда что возьмется в человеке? гордость какую-то возымеешь противу всех, нос поднимешь так высоко, что самому на диво; иной раз даже думается, будто уж и сам черт тебе не брат! Ну, а тут опять как столкнулся где-нибудь с каким-нибудь важным лицом, глядишь – сень-пень да и смерклось, и осекся уж; так и перетрусишься его, как заяц косой. Первый-то год, как поступил туда в услужение, все прятался по закоулкам. Чуть этак заслышишь издали звякнет сабля, или что-нибудь этакое – ну, сейчас и в куст: куда-нибудь в темный уголок и марш! А тут, как пообсмотрелся после, ну и поговаривать стал, кто этак о чем спросит. А там как попривык совсем, так и смелости поприбавилось. У придворного у истопника, у моего приятеля, был дядя гвардеец, такой лихой бакенбардист – чудо! Вот этакие помелы висят у него тут с обеих сторон на щеках, так он нам тоже часто рассказывал много хорошего. Парады такие, что и…
– Слышишь, Никишка?
– Ну, молчи, леший, – не мешай.
– А славная тоже это штука – майский парад, – продолжает петербургский человек. – Я вон посмотрел теперича третьего дня: прокурорский барчонок вот с Васей расставили по столу своих деревянных солдатиков, ну я припомнил, как бывало в Петербурге, глядишь этак же на Царицыном-то лугу. Артиллерия несется тебе на встречу, так что земля-то вся дрожит – настоящий гром небесный идет за тобой по земле; от одной проклятой стукотни так заползешь куда-нибудь подальше в канаву, особливо, как тяжелое-то орудие лезет; гул такой, как света преставленье: а еще заметьте, не палят ни в кого, а просто только едут! Генералы тут летают взад и вперед, как вихри какие – все на конях верхами. Войска все вытянуты в струнку; ну, также с разными музыками проходят мимо палатки царской; пыль такую пустят в глаза всем, что просто не дохнешь! Ну, а весело смотреть издали, когда этак все-то идут церемониальным маршем, кричат «Ура!» да полегохоньку подвигаются вперед. Вот дьявольщина выходит, когда вдруг протрубит трубач и всем вскомандуют: «Марш-марш!» Ну, тогда уж держись: того и гляди, что-нибудь случится. Так вихрем и летят. Ну, а с стороны все-таки приятный вид. Чичайно привлекательно!
«Эх! дай Господи только скорее бы вырасти, а то, как только буду большой, выучусь хорошенечко грамоте, отпрошусь у мамы и сейчас же уйду туда, к царю, в ламповщики. Ну что здесь? – просто наплевать на все!»
А питерский дяденька вздохнет еще о прошлом своем житье-бытье в Петербурге, задумается над своим прошлым страхом, громогласно пропоет под гитару: «Коль славен Господь в Сионе», добавит глупой дворне, что это же самое чудесно наигрывают в Петропавловской крепости колокола, и потом уже прибавит как будто в заключение: «А удивительно подлажены эти колокола, точно органчик какой; так и выигрывают, просто прелесть! «Боже царя храни» тоже играют и тоже чичайно хорошо! – очень похоже, словно музыка какая полковая. Ну и нельзя не молиться за него: одним словом – царь! Он, братец ты мой, добрейший у нас, чудо! никого не обидит словом, боже сохрани! Да чего как еще: он до того добр, что вот, например, на пасху, или на новый
