затем, чтобы зорче видеть, а просто так – по моде. Раз даже так распялил глаз этим стеклышком, что простой тятя плюнул и добавил: «Вот чертовщина-то придумана!» Петербургский человек, на первый же день, объявил всей дворне, что он служил там не просто где-нибудь, а прямо при дворе – ламповщиком. Он все знал, все видал и все рассказывал.
Он рассказывал, как ел корюшку, ряпушку и салакушку, и при этом расставлял пальцы по столу, чтобы вернее показать величину рыбок, уверяя тятю с мамой, что они так сладки, как мед, и жаль только одного, что скоро приедается. И тут же кстати объяснял, что корюшка и ряпушка эта рыбка – морская, а салака – рыба не русская – немецкая; поэтому и дано ей такое смешное название: «салака». А в заключение еще и добавит: «Есть, говорит, этакие немцы-чухонцы, – у нас еще свиньи чухонскими называются, – вот у них-то такая рыбка-то и есть. На Сенной площади, так около Спаса-Милостивого живет все народ богомольный и постный; там для него и продается эта салака, да так, что просто хоть пробками затыкай нос, когда идешь мимо: такой душище поддаст тебе, особенно в пост-от великий – самый уж великопостный!.. так по носу тебя и дернет… Полиция уж только крякает, как от крепкого табаку».
Он рассказывал также, как выпивал порцию спирту, не морщась, и при этом, вроде кукиша, выставлял всем на показ палец, чтобы точнее определить величину стаканчика, и заканчивая речь свою тем, что здешнего, простого, поганого винишка там и во сне не подносят. А тятю с мамой уверял, что ему и горла никогда не перехватывало, – «так, говорит, как на каменку и поддашь!». Он даже иногда проговаривался, что царские поставщики не то, что откупщики, – они ни за что раков не подпустят и близко купоросного маслица, вместо сивушного, и что ерофеич там ерофеичем, а минеич минеичем, – всякий под своей печатью и ярлыком, и что немец аптекарь, хоть сто лет нюхай их, ничего не пронюхает: не будет ерофеич минеичем, а минеич ерофеичем, так и останутся всякий с своим запахом и вкусом. О светлане и ночной красавице петербургский человек так сокрушался, как сокрушаются у нас в провинции только о потере жены-друга, с которой прожито душа в душу лет двадцать пять, до серебряной свадьбы. Он даже иногда добавлял, что, если бы Петербург был так близко, как барынина Задерихвостиха, так он непременно сходил бы в него пешком и принес бы оттуда на себе бочоночек действительной светланы, да бутылочку настоящей ночной красавицы, и что та ночная красавица, которую употребляют здесь в захолустье, решительно и не пахнет той прелестью, какая там, собственно в Петербурге. «У нас, – говорит, – в Петерфурге», – да и начнет он рассказ о кушаньях царских, да о том, как на кухнях у царя чисто и опрятно: мункоки все при часах, с завитыми волосами, а кухмистеры во фраках и белых перчатках; все важно так ходят по кухне; кушанья же никто из них не готовит, потому что за них готовят кушанье повара да поварята простые; а они около блюд похаживают, да посматривают, да покрикивают, чтобы все было чище, да понюхивают, да полизывают, чтобы узнать только вкус – чем попахивает царское кушанье. Петербургский человек, как знаменитый Диккенс, великолепно описывавший свои свиные котлеты, подробно расписал пред всей дворней щеголеватую царскую кухню. Каменные белые стены, сверкающие как зеркала; мраморные гладкие поды, ровные как стол и лавка в застольной; воздушные шкафы с воздушными французскими пирожными; паровые котлы с паровыми немецкими сосисками; духовые печи с духовыми английскими пудингами, – все было так подробно изображено, как может только изобразить человек, живущий на кухне царской, как дома. Самый дворник Вавила, и тот заметил, что во всем этом была видна наблюдательность самого наблюдательного Вальтера Скотта. А простые слушатели – тятя с мамой, да Ионовна с Анхимычем – так те до того заслушивались диковинок, что просто разевали рты, что подметивши, придворный петербургский человек – чтоб озадачить всех окончательно – добавлял еще в заключение: «Я и сам зажигал мои лампы в дворцовых сенях, и даже в самом дворце и коридорах!»
«Эк куда его занесло! затесался вишь в самый царский дворец», – подумывал бестолковый Вася о питерском дяденьке.
А дяденька после того приостановится рассказывать о кушаньях царских, возьмет гитару, да как хватит трепака или барыню, да так бойко, что половицы и стол запляшут в застольной от притопывания лихого петербургского человека. А потом и поведет опять рассказ свой о том, какой у царя кучер, да как другие лошадей ему закладывают и подводят, а он только сядет, тряхнет важно вожжами да и поедет с самим царем или царицей. Сам-то он, видишь, никогда лошадей не закладывает – даром что кучер, – потому что он благородный, или повыше того; ну, ему и закладывают все подмастерья, другие кучера подначальные, а он только катается по Петербургу. Да-с, вот как там поживают и кучера-то, самые, не только господа! А о господах уж и говорить нечего!..
И дядя о петербургских господах махнет только сильно рукой.
– Поглядишь этак иной раз попристальнее на какого-нибудь княжеского кучера, так и глаза-то, пожалуй, просмотрите, право, так! Шапочка на нем, шельмовство, бобровая, как на архирее каком-нибудь, – так золотом и горит; кафтан запушен весь бобрами; кушак, в ладонь шириной, весь золотой, как поповский пояс. Одна бородища чего стоит: просто цены ей нет! у одного разве турецкого салтана еще такая борода… А вот посланник его, – так при мне он тут приезжал ко двору, – я у ворот стоял: нарочно еще полюбопытствовал, взглянул, – ну, нет – далеко не кучерская борода! – клинышек какой-то – кисточка, просто каким-то козелком французским отзывается, даром что турок. Ничего в ней нет этак ни осанистого, ни великатного! Сам как сухарь сухой, приземистый да дрянненький; глаза как угольки горят, – весь как головешка черный; спрыгнул да побежал… По-моему, так нейдет даже ему и посланником-то быть: так какой-то блинник, оладьи бы ему продавать…
По людской раздался хохот дворни.
– Да право – уверяю вас! оладьи бы… Сулея с постным маслом, больше ничего.
По людской повторился глухой сдержанный смех.
– А что делают там с этими кучерами господа петербургские, так уж просто только рукой махни! Ну, кормят-то там их не то, чтобы очень жирновато: не то, что наш царь-горох-батюшка, – другой так себе напрется, что лопнуть с него хочет; там, пожалуй, и баранья похлебочка из мосолков там за лакомство; поэтому и выходит, что кучера петербургские не совсем-таки
