Небось, не купит уж жомочка[10] с подсолнечным семечком, – нет, шалишь! просто по-княжески, бестия, закричит: «Эй, человек! мороженщик! подавай, говорит, порцию мороженного этой мадемуазели». – Ну и закипит у него все живо. Слабодно все, так что любо! Ему и дела нет, что рядышком с ним гуляет настоящий светлейший; он и в ус ему не дует – сам себе князь. Посвистывает, да пофыркивает тому под самый нос; а тот только поглядывай на него, да посматривай, как он веселится! Здесь вон выпьешь на какую-нибудь заржавленную копейку, да уж и лезешь скорей с заднего двора куда-нибудь на сенницу, чтобы барин тебя не увидел, да еще лупку бы тебе не задал, а там так этого нет… там как дернет человек порядком, так тотчас и в публику лезет; ему там что за лицо, что это, говорят, министр? он и с министром, пожалуй, рядышком сядет, да табачку с ним разнюхает, или еще, пожалуй, тютюнцу министерше самой подпустит под нос, – нюхай барыня на здоровье. Вот как там, – это не по-нашему, верно, по-мужичьи… Слабодно так, что и!..
Вся дворня начинает глупо ухмыляться, а некоторые из восторженных слушателей так даже и добавляют: «Вишь, как там поживает наша-то братья!.. по-питерски, верно…»
– Н-да! не по-нашенски – видно, отвечают тихо тятя с мамой, и о чем-то даже весело задумались древние их; простодушные, грустные лица выразили как будто предчувствие новой жизни и души их шептали: «Да, это не по-вашему!..»
– Кажется ведь уж обыкновенный человек в Петербурге, ну а все не то, что здесь. Есть у него лишняя копейка, – пошел, закричал себе Ваньку, развалился к нему на дрожечки господином, выставил тут себе трость с птичьей или звериной головой, как барин какой, ну и едешь себе да покачиваешься, как помещик в своей колясочке, – и знать-то никого не хочешь! Барин знакомый попался – ну, шляпу поправит вместо поклона; а нет, так отвернется, да и так мимо промахнет, будто не видит. Впрочем, так и от своего-то собственного, так и то можно морду отворотить, а чужой-то и не прогневается, давно уж к этому всему привык… Да там, впрочем, на это на все уж как-то и ни смотрят. Всем-то кланяться, так козырь переломишь…
– Ай-ай, ты, светик мой Ерофеич, больно притоманно рассказываешь, словно сказку какую старушечью; как гусельки звончатые распевают у тебя под языком-то, настоящий ты кот заморский… Тебя верно не переслушаешь? – сказала чуть слышно старая Ионовна и пошла отдохнуть на свою широкую и теплую русскую печь. А петербургский человек все-таки продолжал рассказ свой о лакеях петербургских, и в особенности о лакеях царских.
– Ну а как скоро на службу, – говорил он важно, – в дежурство – во дворец – так там все вам почтение; хвост-от тоже прижимают и им. Хомутины все свои долой, к черту, и надевай формочку. Да, красный воротничок с обшлажками, как у квартального; жилет тоже красный весь – грудь выйдет такая славная, как у снегиря – красная; на ноги – штиблетцы с башмачком, хоть в танц пускайся!.. Так в этом всем целые суточки и торчи на месте, повертывайся перед царскими зеркалами. А уйти уж и не думай, ни-ни, не смей. За это, пожалуй, как раз и вон попросят: свиней-то там очень недолюбливают. Да много-то с ними и не рассуждают: если скажут «вон!» – так уж, мое почтение, в другой раз не пожалует – и близко-то не подойдет к двору царскому. Да, вот как!.. Ну, а все-таки великое дело – придворный человек: это уж одно чего стоит – «на лицо у царя!»
«Эк, как там поживают! – думает маленький Вася. – Вот посмотрел бы на их житье-бытье… Грудь, видишь, вся красная – снегирем, у царского лакея! это стало быть больно уж хорошо – по-настоящему, по придворному».
И бестолковый Вася глубоко задумается, и еще вздохнет, как мехи, о том, что до сих пор не видал он здесь ничего этакого прекрасного – петербургского.
А дяденька после того приостановятся рассказывать, отдергает на гитаре «по мосту-мосту», хватит еще рассказец о том, какие лихие и ухорские штуки выделывают петербургские лакеи во время иллюминаций в Петергофе и в других садах царских, и за этим уж и пустится в описание историческое.
– У нас, говорит, в Петербурге… ну, и начнет рассказ о том, как там в Петергофе маленькие мальчики-кадеты лезут на водяную гору, по команде; а сквозь воды светятся плошки да разноцветные стаканчики – «чичайно, говорит, привлекательный вид». – Хотя, говорят, оно, конечно, перемочатся, а точно сейчас из воды вылезли, ну, а все-таки весело, смеются да лезут вперед и вверх.
А после того и дальше продолжает рассказ свой петербургский человек, еще в таком роде: как там в Павловске маленькие мальчики, морские кадеты, по веревочкам лезут на мачту, да по верхушкам так и бегают высоко, как пауки. И такие-то выделывают штуки, что просто с непривычки никак не поймешь: шалят они, или учатся. После уж только разнюхаешь, что тут где-нибудь у них стоит учитель, да командует: раз, два, три!.. Конечно оно: трудна и эта наука – морская, особливо для маленьких-то детей, ой-ой солоно обходится и им! По-нашему, кажись бы, оно ничего. В лагере тоже стоят летом, как солдаты, так уже целое лето и не возвращают их в Петербург, в палатках и живут вплоть до осени. Издали составляют приятный вид.
Но более всего понравился Васе дяденькин рассказ о том, как в Петербурге маленькие мальчики-кадеты ходят зимою в одних военных мундирчиках с ружьями по улице; каски и кивера на них тоже как на военных; шапочки перед начальством не снимают, даже не кланяются никому так низко, как кланяется всем Вася, а просто, как солдаты прямые, ружьем отдают честь царю и всяким большим генералам; как наконец сам царь бывает часто у них в училище, и как наконец эти маленькие кадеты играют даже с царем самим, по-ребячьи, кричат ему: «ура!» и лезут под ноги, а он только так ласково в ответ им: «Дети, дети, ни уроните царя!» А сам после того еще заедет к ним в училище корпусное, в праздник царский, и привезет им конфеток с орешками – полакомить детей.
Чудо как хорошо это место рассказывает питерский дяденька. А Вася по своему глупому уму-разуму заключит еще и так: «А ведь скот я порядочный; ничего такого славного – петербургского – и во сне мне не снилось. Господи, Господи! хотя бы глазком одним посмотрел на этих маленьких солдатиков! Царь уж сам, и тот с
