забегал Павел Кузьмич с базару – в качестве штатного смотрителя – всегда он находил в отличном порядке училище Асафа; так что наконец, проходя мимо, он уж только подумывал: «Да что мне их смотреть? Мне уж ведь известно наперед, что там один читает, а другой поет». И весело махнув рукой, он мимо проходил домой.
Таким образом познакомившись на короткую ногу, Вася стал замечать, что учитель его Асаф Мироныч был очень добрый учитель, гораздо лучше отца-дьякона. Тот никогда и не думал отпускать Васю раньше вечерен: ударят в колокол – ну и ступай домой, а не ударят – так и сиди да дожидайся вечернего звона. А Асаф Мироныч мало того, что отпустит раньше утром; еще спросит иногда: «А что, брат, Вася, поесть не хочешь ли? Не пора ли уж и домой махнуть?» А иногда так и просто хватит: «Сегодня, – говорит, – брат, суббота – баня, так после обеда можно бы и не учиться; а сегодня, говорит, понедельник, за вениками поедем в лес после обеда, так ты уж не учись; а завтра, говорит, купанье лошадей после обеда, некогда, ученья тоже не будет». А после завтра, смотришь, скажет: «Не забудь, – говорит, – с тяпкой приходи – капустки нужно порубить, кочерыжек поедим, братец, с тобой». Смотришь, опять целый день нет ученья! А как хорошенько развозятся с капусткой, так глядишь, не только другого, и третьего денька прихватят половинку. Что же делать? – житейское все: не без капусты же сидеть учителю Асафу, – без капустки жить русскому учителю нельзя. А время между тем идет да идет своим чередом. А там, смотришь, и осень пришлепнула дождями – грязно ходить учиться; а там и зима заворотила с русским морозом – ну, холодно ходить учиться, да темно, да еще день короток; а там и весна пришла и можно бы ходить учиться – уж тепло и светло – ну некогда. Масленица подкатила – нужно блинков поесть; а там и чистый понедельник пришел, – ну кто же учится по чистым понедельникам? – и в казенных-то училищах этот день отдается на баню, да и так-то все в этот день отдыхают после блинов. А там и вторник на дворе – кажись-бы великопостный, самый легкий день для начала ученья – и опять нельзя: сборная ярмарка; суетливо как-то все – некогда! Самый неподвижный человек Асаф Мироныч, сапожник, и тот говорит в это время: «Пойти никак и мне на ярмоночку сбродить» – ну и отправится сбродить на ярмоночку, да так сбродит, что целый день там и болтается. – «Нельзя, говорит, знакомые попадаются, поговоришь, кажись, немного, а день-то весь и ушел». А так на говенье мамыньки с тятенькой по недельке отойдет, да на говенье самого учителя Асафа неделька отхватится; а там Васе нужно позаботиться тоже своих прегрешениях, а там страстная, а там и пасха, – так весь год-то и проскочил мимо науки.
Да, добрый был учитель Асаф Мироныч; он, например, когда давал бумаги на змей, а иногда и сам устраивал Васе змей хороший, а в добрый час так и запускал его, когда был заманчивый ветер; ну сам также трещетки привязывал и послов пускал. По милости миронычевых змеев Вася давным-давно забыл уже, как в старые годы будочник пошугивал его за змей. Очень добрый был учитель Мироныч: на пасху, например, он сам в козны игрывал с учеником своим Васей; на Рождество в носки и мельники, а на Евдокею да на кузьминки так хватал даже и в дураки! А что касается этак до учительского носа, так в носках Вася так обходился с книг бесцеремонно, так лупил его иногда и шестью еще картами безбоязненно, что ему в азарте даже представлялось, будто он играет с Вавилой дворником, или с Никишкой форейтором, а не с учителем своим Асафом, – ему решительно все равно – так и лупит! Учитель Мироныч только морщился.
Да и кроме всего этого, Асаф Мироныч все-таки был добрый учитель; никогда, например, и ни за что он не бранивал Васю, даже не кричал на него так голосисто, как кричал всегда отец дьякон. Конечно, иногда стегнет его, бывало, и по́тегом раза два-три, да за этим что же гнаться? кого же в жизни не постегивают, если хотят из человека сделать теплого парня? Сердиться же за это никак было нельзя, потому что все это было ни шум, ни брань, ни побои на Масленицу с фонарями под глазом, ни училищное наказание с двойными криками учителя и ученика, а так ни то, ни се – словом: попался под руку – ну стегнут раз-другой, а не попался – ну и не нужно – не взыщи! Это постегивание Асаф Мироныч называл так: «А перцу-азра, говорить, задать оно не мешает; оно значит: так, для полировки крови, ну и для порядка тожь!» Сапожник на этот счет был мнения сапожного: он знал, что у нас на Руси святой ученику в училище и сапожнику в мальчиках без этого обойтись нельзя: как задашь им перцу-азра, дело-то и пойдет опять как по маслу! Действительно, все мы видим из опыта, что в мире русской деятельности все так и идет своим чередом, как лошаденка по проселочной дороге: заленится, остановится – стегнуть, ну опять пойдет.
Так может быть и Васе пришлось бы понемногу проучиться лет двадцать, – словом, до тех пор, как пришлось бы ему наконец жениться и начать учить детей своих. Асаф Мироныч Бутылкин на этот счет знал даже какую-то забористую пословицу, кажется в таком роде: «Курочка, говорит, по семечку клюет да сыта живет». – Ну, а пищу духовную ведь нельзя же глотать кусками, и Вася верно уж наклевался бы со временем.
Но тут опять вмешалось что-то, что перекувыркнуло и учителя и ученика и все окружающее Васю, и обработало все по-своему; так что, читая следующую главу, не придется ли нам сознаться в том, что сама судьба заботилась об этом ребенке больше, нежели тятя с мамой и все его учителя. С Васей случилось вот что.
Глава V
К Васе приехал дядя из Петербурга, такой же лощеный, как сам Петербург.
Дядя был черный усач, и такой славный, высокий, видный, ловкий; ходил прямо, как палка, носил густые бакенбарды котлетами и узкие кольями сапоги на высоких каблуках, как человек офранцуженный. Носил он даже сначала – как приехал – на шее и стеклышко очковое на один глаз, и толковал тяте, что в Петербурге носят эти стеклышки не одни слепые старики, а все молодые, и не
