жирноваты. На другого этак посмотришь в торговой бане, так стерва стервой, сух пересух, как вон пересушенная вобла-щепка. Ну, а попробуй посмотри на него в парадном выезде зимой, на катанье, или в представлении ко двору, так просто ахнешь… ей-богу так! С рожи-то будто сидит тот же Сидор графский, – мертвечинкой отзывается; а по туловищу бочка бочкой, настоящий Илья Муромец. А как порасспросишь его где-нибудь втихомолку, в закоулочке: «Как это с ним случилось?» – ну, и обнаружится, что на него три тулупа наворочено, да еще, пожалуй, ваточный халат-пудовик, чтобы он дюжее казался. Барин-граф говорит: «Кучер должен быть кучером, а не сухарем». А к этому, пожалуй, еще и бородки прикупит у цирюльника, да так привесит и расчешет на обе стороны Сидору-сухону, что иной и на святки так не ухитрится. Так и выходит, что весь Петербург щеголяет с жирными кучерами, да пушистыми бородами.
Дворня начинает ахать и дивиться над тем, как в Петербурге тоненького человека переделывают в толстого, и сухого, не кормивши, выкармливают жирным, а петербургский человек заканчивает свое повествование еще и таким умным заключением: «Да это все вам здесь только в диковинку, а в Петербурге все эти штуки нипочем: в Петербурге-батюшке и на бороду-то матушку придумана надувательная система. Там у иной барыни голова-то, как арбуз, не только косы, и волоска с огнем не отыщешь; а как разрядится, да выйдет на Невский пройтись с кавалером, так такие букольки с кудерками распустит, словно у молодого щеголя попа. А у кавалера-то иного, по будням, запросто, так и хлеба-то нечем откусить – ни одного зуба во рту нет, а как вышел в праздник на улицу, посмеяться над публикой, так такие тебе клыки выставит, такой окажется зубастый, что только иди да сторонись, чтоб он не укусил тебя. А пришел домой к вечеру – ну, опять зубы на полку: неделю-то опять деснами жует. А там как нужно опять, – ну, и опять их выставил, как частокол, на показ всему Петербургу. Так эта невидаль не очень дорога: за какой-нибудь рублишко серебром, так, пожалуй, тебе зубарь-лекарь целую челюсть в рот-от вворотит, не только один зуб; так и гложи себе на здоровье во всю свою жизнь. Ему немцу из жидов не очень грешно торговать христианскими костями. Там это все уж нипочем».
И не успеют еще тятя с мамой надивиться порядков и над кучером царским, как, смотришь, питерский дяденька распространился уже и об лакеях придворных:
– Ну, а что касается до царской прислуги, так я вам скажу, это просто мое почтение, да-с! Это не то, что мы вот здесь атак грешные фуфлыги, – морду тебе начистят, а ты только облизывайся, да еще кланяйся и благодари; ну, нет, шалишь! там не то, там не начистят: там чистые, сударь ты мой, дворяне служат в лакеях, и все благородные да высокоблагородные, а иногда между ними, смотришь проскочит и генерал! Да-с! Особливо вот когда ко двору приедет кто-нибудь из земель иностранных – посол там этакой какой-нибудь, или королишко какой ни на есть. А этих, что там этак крест на шее, или медалька – этих и везде встретишь. В Петербурге небось не выйдет квартальный среди базару, не будет указывать мужику на медаль свою, не закричит на него во всю глотку: «Ты меня бойся, – видишь это!» Там медалью мужика не запугаешь: уж укажут или нет на звезду, – это еще похоже на что-нибудь; пожалуй, и страху можно внушить где-нибудь дорогой; а медалей там так много, что на них уж и не смотрит никто – просто копейка серебром, или вместо солдатской пуговицы. А сколько всякого этого народу при дворце царском! Боже мой!.. И каких там, братец ты мой, нет названий и должностей, просто пересчитать-то трудно. Ну, а всякому свое дело назначено, как поглядишь, дело все нешуточное. Все целый день заняты. У меня, вон, бывало, целый день чистка идет, заправка светильни, перетирка стекол, наливанье масла; потом тебе вскомандуют: «Зажигать», – ну, зажигаешь почти целый час – и все в деле, и отдыха тебе нет! И народ все молодец к молодцу, точно на отбор. Видано все…
А как щеголяют, черт бы их ободрал! это уму человеческому непостижимо: другой тут цепь на себя наворотит просто думаешь, веревка у него на шее-то – ей-богу, с палец толщиной; у того там перстень торчит на руке этакой, как подкова лошадиная – просто весь зияет, тот там галстук себе хомутинный какой-то наворотит – этак вот: торчит на пол-аршина; у этого там пуговицы на жилете висят балаболками, как колокола; у того там собака целая пришпилена, вместо какой-нибудь манишной булавки. Просто загляденье! Глаза-то все просмотришь на них.
А шаркуны какие тонкие! в обхождение этак войти с ними, – да просто, что твои дворяне наши! хоть любого сейчас в какую ни на есть гостиную, там и то не уронят ее лицом в грязь. – Пырсиков вон здесь и оченно-таки зудкий кавалер; уж, кажется, больно манерно увивается около вашей барыни, – ну а все далеко не то. Там тотчас видна придворная птица. Подкрадется к тебе, бестия, как лисица, шаркнется перед тобой тихонечко с улыбкой, и начнет допрашивать: «Позвольте, говорит, узнать, с кем имею честь говорить? А какую вы должность при дворе изволите занимать?» – и все этакое. Ну, конечно, ответишь ему, что я вот такой-то Мирон Ерофеич Огаркин – занимаюсь с лампами. – «Ах, говорит, очень, очень приятно познакомиться: это вы нас просвещаете по ночам?» – ну и пошел расписывать: «Как приятно, говорит… вы нас из темноты на свет выводите…» и все такое. С удовольствием можно его прослушать; – так примет! А народ все этак видный, молодой, красавцы (дяденька-питерский при этом и сам приосанится, да крякнет, как будто подумает: «Оно, конечно, и мы тоже в свою очередь»…). Ну, много там есть из них и таких, которые по-французскому да по-немецкому так и чешут. Послушаешь этак иной раз – непонятно, ну и слышно, что точат между собой язычок по-немецки. Или к ним этак туда проберешься во дворец – в шашечки сразиться, – и это можно, ничего! У всякого своя комнатка нумерная, и все так чистенько. Сами уж это наблюдают: всякий конечно понимает, что он не в хлеве свином.
Ну, а на гулянье где-нибудь, в загородном, пойдешь этак с ним, так только смотри на него да дивись. Так, шельма, шаркает с знакомыми мамзелями, с чиновными, что просто – барин настоящий, да и барин-то еще не простой: деликатность такая у него, манерничает со всякой мамзелькой, просто, как чистый граф.
